Викрам Сет – Достойный жених. Книга 1 (страница 127)

«Не знаю, добьюсь ли я чего-нибудь в этой жизни, – подумала Лата, – но почетное звание одной из Величайших Истеричек Мира мне точно обеспечено».

На следующий день Амит пригласил Лату на обед и чай в доме Чаттерджи.

– Хотел, чтобы ты увидела нас, брахмо, во всем клановом великолепии, – сказал он. – Ила Чаттопадхьяй тоже будет, а еще тетя и дядя по материнской линии и все их отпрыски. Разумеется, ты теперь тоже часть клана – ведь моя сестра замужем за твоим братом.

И вот они собрались за столом. Подавали исключительно бенгальскую кухню (на недавно прошедшем торжественном приеме столы ломились от блюд самых разных стран). Амит полагал, что Лата уже имеет представление о том, как устроен традиционный бенгальский обед, но гостья в таком удивлении уставилась на крошечную порцию карелы и риса, что пришлось ее успокаивать: будут и другие блюда.

Странно, подумал Амит, что она этого не знает, ведь перед свадьбой Аруна и Минакши всю семью жениха раз или два приглашали на обед к Чаттерджи (сам он был в то время в Англии). Должно быть, гостей тогда потчевали чем-то другим.

Обед начался с небольшим опозданием. Все ждали доктора Илу Чаттопадхьяй, но в конце концов решили начать без нее, так как дети очень проголодались. Дядя Амита, господин Гангули, был удивительно немногословен и всю энергию без остатка направлял на поглощение пищи. Челюсти его работали методично и бодро, совершая почти два жевательных движения в секунду, и лишь иногда замирали, когда он окидывал хозяев и всех собравшихся за столом своим мягким, невыразительным воловьим взглядом. Его жена была пухлой, эмоциональной женщиной с обильно присыпанными синдуром[317] волосами и очень крупным бинди того же ослепительно-алого цвета. Она оказалась отъявленной сплетницей и без зазрения совести порочила имена своих соседей и отсутствующих за столом родственников, время от времени вынимая рыбные кости из большого, перепачканного соком бетеля рта. Растрата, пьянство, бандитизм, инцест – все, о чем можно сказать вслух, она говорила вслух, а на остальное недвусмысленно намекала. Госпожа Чаттерджи была шокирована и всем своим видом давала понять, что шокирована еще сильнее, при этом она явно получала несказанное удовольствие от разговора. Правда, иногда ей делалось страшно: какие гадости госпожа Гангули порасскажет знакомым о ее семье – и особенно о Куку? Ведь Куку очень свободно вела себя за столом, а Тапан с Амитом всячески поддерживали ее беззастенчивую болтовню.

Наконец прибыла доктор Ила Чаттопадхьяй («Я такая дура, просто ужас – вечно забываю, во сколько обед. Я опоздала? Глупый вопрос. Здравствуйте. Здравствуйте. Привет. О, и вы здесь? Лалита? Лата? У меня ужасная память на имена»), и в столовой стало еще оживленнее.

Вошел Бахадур и объявил, что Куку просят к телефону.

– Скажи, что она перезвонит после обеда, – распорядился господин Чаттерджи.

– Ну бабá! – Куку обратила на отца умоляющий взгляд.

– А кто это? – спросил он Бахадура.

– Тот сахиб из Германии.

Умные свиные глазки госпожи Гангули забегали по лицам присутствующих.

– Ну бабá, это же Га-анс! – жалобно протянула Каколи. – Я должна с ним поговорить!

Достопочтенный господин Чаттерджи медленно кивнул, и Куку выпорхнула из-за стола.

Когда она вернулась, все, кроме детей, уставились на нее. Дети за обе щеки уминали томатное чатни, и мать даже не пыталась их остановить – так ей хотелось послушать, что скажет Куку.

Однако та сразу переключилась на еду.

– О, гулаб-джамун! – воскликнула она, пародируя Бисваса-бабу́. – И чам-чам! И мишти-дои![318] Ах, от одного жапаха шелудошный шок выделяется!

– Куку, – строго одернул ее отец. Он был очень недоволен.

– Прости, бабá. Прости, прости. Можно мне с вами посплетничать? О чем вы тут говорили, пока меня не было?

– Съешь сандеш[319], Куку, – предложила ей мать.

– Ну, Дипанкар, – сказала доктор Ила Чаттопадхьяй, – ты уже выбрал другую специальность?

– Я не могу этого сделать, Ила-каки.

– Почему же? Чем раньше поменяешь, тем лучше. Не знаю ни одного достойного человека с профессией «экономист». Почему ты не можешь выбрать другую специальность?

– Потому что я уже получил диплом.

– Ах! – Доктор Ила Чаттопадхьяй была сражена наповал. – И куда ты теперь подашься?

– Решу через пару недель. Обдумаю все на Пул Меле – это лучшее время для духовной и интеллектуальной переоценки своей жизни.

Доктор Ила Чаттопадхьяй, разломив пополам сандеш, сказала:

– Ох, до чего расплывчатая и неубедительная формулировка! Верно, Лата? Все эти бредни о духовном – пустая трата времени! Я лучше буду целыми днями слушать сплетни, которые ваша тетушка рассказывает, а матушка якобы осуждает, чем отправлюсь на такой фестиваль. Сплошная грязь и антисанитария, говорят? – Она обратилась к Дипанкару: – Миллионы паломников собираются на пляже прямо под Брахмпурским фортом, так? И на этом пляже они делают… да что только не делают!

– Не знаю, – ответил Дипанкар, – сам я еще ни разу там не бывал, но, по идее, фестиваль должен быть хорошо организован. Раз в шесть лет в организации мероприятия принимает непосредственное участие окружной магистрат. А этот год как раз шестой по счету: значит, омовение в Ганге принесет особую удачу.

– Ганг – это помойка! – заявила доктор Ила Чаттопадхьяй. – Надеюсь, ты не собираешься в нем купаться… Ох, хватит уже моргать, Дипанкар, у меня в глазах рябит!

– Если я искупаюсь, то смою не только свои грехи, но и грехи шести поколений до меня. Даже твои, Ила-каки.

– Не дай бог, – сказала доктор Ила Чаттопадхьяй.

Дипанкар повернулся к Лате:

– Тебе тоже стоит попасть на фестиваль! Тем более ты из Брахмпура.

– Уже нет, – ответила Лата, покосившись на тетю Илу.

– А откуда же? – удивился Дипанкар.

– Теперь – ниоткуда.

– Знаешь, я даже твою маму, кажется, уговорил со мной сходить! – серьезным тоном объявил Дипанкар.

– Очень сомневаюсь. – Лата улыбнулась, представив свою мать и Дипанкара, блуждающих в толпе на Пул Меле… по лабиринтам времени и причинно-следственных связей. – Ее в это время не будет в Брахмпуре. А где ты собираешься жить?

– На песках – прибьюсь к чьему-нибудь лагерю, – оптимистично ответил Дипанкар.

– У тебя разве нет знакомых в Брахмпуре?

– Нет. Ну, Савита, конечно. И еще старый господин Майтра, наш дальний родственник, которого я видел один раз в жизни, еще ребенком.

– Обязательно загляни к Савите и ее мужу, когда приедешь, – сказала Лата. – Я им напишу, предупрежу Прана. Можешь пожить у них, если на песках места не найдется. Да и вообще – хорошо в чужом городе иметь адрес и телефон знакомых.

– Спасибо, – сказал Дипанкар. – Кстати, сегодня в Обществе Рамакришны читают лекцию «Популярная религия и ее философские измерения». Не хочешь прийти? Наверняка и про фестиваль будут рассказывать.

– М-да, Дипанкар, ты еще больший идиот, чем я думала, – сообщила доктор Ила Чаттопадхьяй племяннику. – Зачем я только трачу на тебя время? И ты тоже не трать, – посоветовала она Лате. – Лучше поговорю с Амитом. Где он?

Амит был в саду: дети утащили его посмотреть на лягушачью икру в декоративном прудике.

Зал был уже почти полон. Собралось около двухсот человек, но женщин Лата насчитала всего пять. Лекцию читали на английском, и началась она вовремя, ровно в семь часов вечера. Профессор Дутта-Рэй (мучимый жестоким кашлем) представил слушателям лектора, коротко рассказал о заслугах и жизни молодого светила и несколько минут объяснял, чему же будет посвящена лекция.

Наконец на кафедру поднялся лектор. Он совсем не походил на человека, который, по словам профессора, уже пять лет был садху: круглое нервное лицо, белая накрахмаленная курта и дхоти, две шариковые ручки в нагрудном кармане. Он ничего не говорил о Популярной религии и ее философских измерениях (хотя однажды в самом деле мимоходом упомянул Пул Мелу: «… и все эти люди соберутся на берегах Ганги, дабы совершить омовение в свете полной луны»). Большую часть времени он кормил публику необычайно банальными сентенциями, ударяясь то в одну тему, то в другую и надеясь, что слушатели все же сумеют извлечь из его пространных речей какой-нибудь смысл.

Время от времени он широко раскидывал руки, не то представляя себя птицей, не то заключая в ласковые объятья всех присутствующих.

Дипанкар завороженно внимал, Амит скучал, Лата недоумевала.

Лектор разошелся не на шутку:

– Человечество должно реализовать себя в настоящем… сотрясти горизонты разума… принять внутренний вызов… Рождение – это чудо… как птица ощущает дрожь листьев… приобщенность к сакральному обретается где-то между популярным и философским… открытый ум, сквозь который может свободно течь жизнь, сквозь который слышно пение птиц и импульсы пространства-времени…

Наконец, не прошло и часа, лектор подошел к Главному Вопросу:

– Способно ли человечество понять, где и в чем найдет новое вдохновение? Можем ли мы проникнуть в темные глубины своего сознания, где рождаются символы? Я считаю, что наши обряды – называйте их популярными, если хотите, – действительно помогают проникнуть в эту тьму. А в противном случае человека ждет смерть ума, и, заметьте, не «пересмерть» или пунармритью, которая в наших писаниях есть неотъемлемая часть «перерождения», но смерть абсолютная, смерть от невежества. Позвольте еще раз напомнить всем вам… – Он вновь заключил слушателей в объятья. – Что бы там ни говорили наши противники, лишь путем сохранения древних форм сакральности, какими бы извращенными и полными суеверий ни казались они современным философам, мы сможем уберечь от исчезновения нашу элементальность, наш этнос, нашу эволюцию и наше э…естество. – Он сел.