Викрам Сет – Достойный жених. Книга 1 (страница 107)
– Хорошо, что ты вернулся в Индию. Больше не уезжай. Ты нужен своей стране, – заметь, я говорю это абсолютно серьезно.
– Конечно, – сказал Амит.
Доктор Ила Чаттопадхьяй отмахнулась и сказала Лате:
– Я на Амита даже внимания не обращаю: он всегда мне поддакивает.
– Ила-каки вообще ни на кого внимания не обращает, – заметил Амит.
– Вот именно. А знаешь почему? Это все твой дед виноват.
– Я? – удивился старый господин Чаттерджи.
– Да-да, – кивнула доктор Ила Чаттопадхьяй. – Много лет назад ты сказал мне, что до сорока лет тебя очень волновало мнение окружающих о своей персоне. А потом ты решил, что
– Так и сказал?! – изумленно воскликнул господин Чаттерджи.
– Да, а потом, видно, позабыл. Я раньше тоже переживала – что подумают обо мне люди?! А после твоих мудрых слов решила, что эта философия мне ближе, хотя мне тогда и сорока не было. И даже тридцати, если уж на то пошло. Неужели правда забыл? Я в ту пору пыталась решить, отказываться от карьеры или нет, семья мужа на этом настаивала. Разговор с тобой открыл мне глаза.
– Я теперь многое забываю, – ответил старый господин Чаттерджи. – Но я рад, что мои слова произвели на тебя такое… хм… глубокое впечатление. Представляешь, вчера я забыл, как звали моего предыдущего кота. До-олго пытался вспомнить – безрезультатно.
– Биплоб[273], – подсказал Амит.
– Да-да, в конце концов я вспомнил. Назвал я его так потому, что в ту пору дружил с Субхасом Босом[274] – вернее, знал его семью… Будучи судьей, я, конечно, неспроста дал такую кличку коту, в этом была определенная…
Амит выждал несколько секунд, чтобы дедушка подобрал нужное слово, а потом решил подсказать:
– Ирония?
– Нет, я что-то другое имел в виду, Амит, ну да ладно, пусть будет ирония. Разумеется, времена были другие, хмм-хмм. Знаешь, я сейчас и карту Индии-то не нарисую. Не могу ее даже представить. Да и законы меняются каждый день. Постоянно читаю в газетах, как в Высоком суде рассматривают заявление об отмене то одного закона, то другого… В мое время довольствовались обыкновенными судебными исками. Но я старик, что с меня возьмешь? Мое дело сторона. Теперь вот пусть такие девочки, как Ила, и молодежь, – он кивнул на Амита с Латой, – всем занимаются, тянут страну вперед.
– Ну какая я девочка! – возмутилась доктор Ила Чаттопадхьяй. – Моей дочери уже двадцать пять.
– Для меня ты всегда останешься девочкой, – сказал старый господин Чаттерджи.
Доктор Ила Чаттопадхьяй фыркнула:
– Студенты меня девочкой не считают. Недавно обсуждала какую-то главу из своей старой книги с одним коллегой, очень серьезным молодым человеком, а он возьми и ляпни: «Мадам, не сочтите за наглость с моей стороны – ведь я хоть и молод, но способен оценить книгу в контексте ее времени и с учетом того прискорбного обстоятельства, что вам, вероятно, осталось не так долго…» Я была сражена наповал. От подобных комментариев я мгновенно молодею.
– А что за книга? – заинтересовалась Лата.
– Про Джона Донна, – ответила доктор Ила Чаттопадхьяй. – «Метафизическая каузальность». Ужасно глупая книжка.
– Так вы преподаете английский! – изумилась Лата. – Я думала, вы доктор – в смысле, врач.
– Что ты ей про меня наговорил? – вопросила доктор Ила.
– Ничего. Я не успел толком объяснить. Ты так яростно уговаривала Дипанкара завязать с экономикой, что я не осмелился перебивать.
– Да, уговаривала. И ему действительно пора завязывать. А куда он делся?
Амит обвел гостиную взглядом и заметил Дипанкара в компании Каколи и ее шайки-лейки. Дипанкар, несмотря на возвышенные эзотерические и религиозные интересы, питал слабость к женскому полу, даже к самым недалеким его представительницам.
– Вернуть его? – спросил Амит.
– О нет, – ответила доктор Ила Чаттопадхьяй. – Что толку с ним спорить – одно расстройство. Все равно что сражаться с бланманже… Эти сопли и разглагольствования про духовные корни Индии, бенгальский гений… Будь он истинным бенгальцем, давно вернул бы себе фамилию Чаттопадхьяй – и вы все тоже, вместо того чтобы потакать слабым мозгам и языкам англичан… Где вы учитесь?
Лата, слегка оробевшая от такого напора, выдавила:
– В Брахмпуре.
– О, Брахмпур! – воскликнула доктор Ила Чаттопадхьяй. – Совершенно невозможный город. Я однажды была… нет-нет, не буду рассказывать, слишком это жестоко по отношению к милой девушке.
– Говори уж, раз начала, Ила-каки, – сказал Амит. – Обожаю жестокость, да и Лата, я уверен, не робкого десятка.
Уговаривать доктора Илу Чаттопадхьяй не пришлось.
– Что ж, ладно, Брахмпур так Брахмпур! – сказала она. – Десять лет назад мне довелось побывать там на конференции по английской литературе. Я так много слышала про город и Барсат-Махал, что решила остаться на пару дней, – и потом чуть не слегла от пережитого. Столько ненужных почестей и лести – «Да, хузур», «Нет, хузур», – а толку чуть. «Как вы поживаете?» – «Да ничего, – говорю, – жива вроде». Кошмар! «Не соблаговолите ли подать мне два рисовых зернышка и капельку дала, будьте любезны». Сплошные манеры, жеманство, поклоны, газели и катхак. О, катхак! Эти толстухи вертелись на месте как волчки, а у меня чуть не вырвалось: «Бегите! Бегите прочь! Не танцуйте – бегите!»
– Хорошо, что не вырвалось, Ила-каки, не то тебя придушили бы.
– Зато это положило бы долгожданный конец моим мучениям. На следующий вечер было запланировано очередное знакомство с брахмпурской культурой – концерт какой-то знаменитой певицы газелей. Ужас, просто ужас! Никогда не забуду. Эту одухотворенную певичку, Саиду Как-бишь-ее, было просто не видно под драгоценностями. Она так сверкала, что я чуть не ослепла. Нет, больше ни за какие коврижки туда не поеду… и эти безмозглые мужики-северяне в паджамах, будто только что из кровати вылезли, бьются на подушках в экстазе – или агонии – и стонут «Вах! Вах!» от каждой замшелой слезливой строчки. Друзья мне переводили эту «поэзию» – сплошная серость и банальщина!.. А вам нравится такая музыка?
– Мне больше по душе классическая индийская, – осторожно ответила Лата, сознавая, что доктор Ила Чаттопадхьяй тут же поднимет ее на смех за дурной вкус. – Раги в исполнении устада Маджида Хана – «Дарбари», например…
Амит, не дав Лате закончить, грудью бросился на ее защиту:
– И мне, и мне тоже! Всегда считал, что рага сродни роману – по крайней мере, такому роману, который я мечтаю написать. Вот это неспешное изучение каждой ноты, – продолжал он экспромтом, – раскрытие всех ее граней и возможностей, затем, возможно, переход к доминанте – и пауза… Фразы постепенно обретают форму, вступает табла… И тут открывается такое поле для экспериментов и полета мысли, такие возможности для импровизации! Время от времени музыканты возвращаются к главной теме, они играют все быстрее, быстрее, напряжение нарастает, музыка доводит слушателя буквально до исступления…
Доктор Ила Чаттопадхьяй вытаращила глаза на Амита.
– Полная чушь! – заявила автор «Метафизической каузальности». – Не слушай его, Лата. У него размягчение мозгов, как у Дипанкара. Он всего лишь писатель и ничего не смыслит в литературе. Знаете, у меня от такой ахинеи всегда зверский аппетит просыпается. Пойду что-нибудь съем. Ладно хоть здесь всегда кормят вовремя. «Не соблаговолите ли подать мне два рисовых зернышка» – ха!
Бойко тряхнув короткими седыми кудрями, она направилась к шведскому столу.
Амит спросил деда, не принести ли ему еды, и тот согласился. Он сел в удобное кресло, а Амит и Лата вместе пошли к столам с угощениями. Тут от хихикающей стайки сплетниц вокруг Каколи отделилась одна хорошенькая девушка и подошла к Амиту.
– Помнишь меня? – спросила она. – Мы познакомились у Саркара.
Амит, пытаясь вспомнить, когда и у какого именно Саркара видел эту девицу, нахмурился и улыбнулся одновременно.
Она поглядела на него с укоризной:
– Мы с тобой долго беседовали, между прочим.
– Вот как?..
– Про отношение Банкима-бабу́[275] к британцам и как оно повлияло на форму – но не содержание – его письма.
Амит подумал: «О боже!» – а вслух сказал:
– Да… да!..
Лата, хоть ей было и жаль обоих, не смогла сдержать улыбку. Все-таки не зря она пришла на этот прием.
Девушка не унималась:
– Ну, вспомнил?
Амит вдруг ударился в многословие:
– Я так забывчив… и меня самого так легко забыть, – поспешно добавил он, – что я порой гадаю: а существую ли я? Такое чувство, что никаких моих поступков и дел вовсе не было…
Девушка кивнула:
– Прекрасно тебя понимаю.
Впрочем, через минуту она с грустью удалилась.
Амит помрачнел.
Лата увидела, что ему искренне совестно, и решила его подбодрить:
– Смотрю, твои обязанности написанием книг не ограничиваются.
– Что? – переспросил Амит, как будто только что ее заметил. – Ах да, да, ты права, конечно. Вот, Лата, держи тарелку.
Хотя Амит не слишком часто вспоминал о своем хозяйском долге перед гостями, следовало отдать ему должное: за весь вечер Лате ни разу не пришлось скучать в одиночестве. Варун (который мог бы составить ей компанию) идти на прием не пожелал и предпочел распивать шамшу с друзьями. Минакши (которая полюбила Лату и всюду таскала ее за собой) ушла болтать с родителями, когда у тех выдалась свободная от гостей минутка: рассказала им о вчерашних событиях на кухне и вечернем визите Коксов. Она пригласила Бэзила и Патрисию и на сегодняшний прием, поскольку это могло помочь карьере Аруна.