Викрам Сет – Достойный жених. Книга 1 (страница 100)
Тот не улыбнулся речам торговца.
– Больше двух анн не дам, – сказал он.
– Меня кормят покупатели, господин, а не благотворители из гурудвары.
– Ладно, ладно, – проворчал устад Маджид Хан, бросая ему монеты.
Купив немного имбиря и чили, музыкант решил взять тинду[262].
– Только смотри, самые мелкие выбирай.
– Да-да, я так и делаю.
– А помидоры у тебя мягкие.
– Мягкие, господин?
– Сам потрогай. – Устад убрал помидоры с весов. – Взвесь вместо них вот эти.
Он порылся в ящике с помидорами и выбрал другие.
– Не могли они за неделю сгнить, господин, но как скажете, как скажете…
– Смотри не обвешивай, – проворчал устад. – Если будешь подкладывать грузы на свою чашу, я буду добавлять помидоры на свою. Этак они у меня и на сковороду не поместятся.
Вдруг внимание устада привлекла цветная капуста – на вид еще вполне свежая, не то что у остальных торговцев. Впрочем, услышав цену, он пришел в ужас.
– Бога совсем не боишься, да?
– Для вас, господин, я еще специальную цену назвал!
– Что значит специальную? Да ты всем по этой цене отдаешь, нечего мне лапшу на уши вешать. Специальная цена, как же…
– Зато капуста особая – ее и без масла можно жарить!
Исхак едва заметно улыбнулся, а устад Маджид Хан сказал остряку-торговцу:
– Ладно, вот эту мне взвесь.
Потом Исхак предложил ему донести покупки до дома.
Маэстро дал ему сетку с овощами, совсем забыв про его больные руки, и направился в сторону дома. По дороге они молчали. Исхак тихо шел рядом.
У входа в дом устад Маджид Хан громко объявил:
– Я не один!
Изнутри донеслись встревоженные женские голоса и удаляющиеся шаги.
Они вошли. В углу стояла танпура. Устад Маджид Хан велел Исхаку положить сетку на пол и подождать его. Исхак замер на месте, но сам потихоньку осматривался по сторонам. Комната, забитая дешевыми безделушками и аляповатой мебелью, была полной противоположностью безукоризненной гостиной Саиды-бай.
Устад Маджид Хан, помыв руки и лицо, вернулся и велел Исхаку садиться, затем настроил танпуру и принялся за рагу «Тоди».
Поскольку таблаиста не было, устад Маджид Хан исполнял ее куда более раскованно – не так ритмично, зато пылко и напористо. Исхак никогда в жизни не слышал от него подобного исполнения. Прежде маэстро начинал не со свободного алапа, как этот, а с очень медленного ритмического цикла, дававшего исполнителю определенную – но все же не такую – свободу. Атмосфера этого зачина столь разительно отличалась от других исполнений устада, что Исхак моментально погрузился в музыку: он закрыл глаза, и мир вокруг перестал существовать. Через минуту исчез не только он сам, но и певец.
Неизвестно, сколько прошло времени, когда Исхак вновь услышал голос устада:
– Ну, подыграй мне.
Он открыл глаза. Маэстро сидел прямо, как штык, и указывал рукой на лежавшую рядом танпуру.
Исхак не ощутил никакой боли, когда повернул к себе танпуру и начал перебирать четыре струны, безупречный строй которых представлял собой открытую, гипнотическую комбинацию тоники и доминанты. Исхак подумал, что маэстро собирается музицировать дальше.
– А теперь повторяй за мной. – Устад пропел фразу.
Исхак опешил.
– Ну, чего молчишь? – строго спросил устад своим фирменным учительским тоном, хорошо знакомым студентам колледжа имени Харидаса.
Исхак Хан запел.
Устад подавал ему все новые и новые фразы, сперва короткие, затем все более длинные и сложные. Исхак повторял их, как мог, поначалу медля и привирая со страху. Вскоре голос его окреп, и он полностью отдался музыке, растворился в ритме ее приливов и отливов.
– Саранги-валлы обычно хорошо подражают, – задумчиво проговорил устад, – но в твоем исполнении есть нечто большее.
От потрясения Исхак Хан даже прекратил перебирать струны танпуры.
Устад помолчал. Тишину комнаты нарушало лишь тиканье дешевых часов. Устад Маджид Хан взглянул на них недоуменно, как будто впервые заметил, а затем посмотрел на Исхака Хана.
Его посетила неожиданная мысль: возможно… быть может, он нашел в Исхаке преемника, которого искал долгие годы и уже не чаял найти… того, кому он смог бы передать свое искусство, кто любит музыку всей душой, не то что его сын, который не поет, а квакает… У этого молодого человека уже есть исполнительский опыт, да и голос приятный. К тому же он безупречно интонирует и в совершенстве владеет приемами орнаментики. Его исполнение отличает неуловимая выразительность, даже когда он просто копирует фразы, а ведь в этом и заключается душа музыки. Но вот способен ли он творить, создавать оригинальные произведения – есть ли в нем хотя бы зачаток такого дара? Время покажет. На это уйдут месяцы, а может, и годы…
– Приходи завтра в семь утра, – сказал устад, отпуская Исхака Хана домой.
Тот медленно кивнул и поднялся на ноги.
Часть седьмая
Лата увидела на подносе письмо. Утром, еще до завтрака, слуга Аруна принес всю почту и положил на обеденный стол. Завидев конверт, Лата резко охнула и осмотрелась по сторонам: не заметил ли кто? Нет, в столовой никого не было. В этом доме все завтракали в разное время, кому когда в голову взбредет.
Она сразу узнала почерк Кабира – однажды он нацарапал ей записку на встрече брахмпурского литературного общества. Письмо стало для нее полной неожиданностью. Откуда у Кабира ее калькуттский адрес? Лата не хотела, чтобы он ей писал, она вообще не хотела о нем слышать и думать. Оглядываясь на свое прошлое, она сознавала, что была гораздо счастливее до встречи с ним: только и переживаний что из-за экзаменов да мелких размолвок с мамой или друзьями. Пусть ее и раньше раздражали эти бесконечные разговоры о поиске достойного жениха, она никогда не ощущала такого уныния, как во время этого внезапного, навязанного ей матерью «отпуска».
На подносе лежал канцелярский ножик. Лата взяла его в руки и в нерешительности замерла. В любой момент в столовую могла влететь мама, – конечно, ей тут же понадобилось бы узнать, от кого письмо и что в нем. Лата положила нож на место и припрятала конверт.
Вошел Арун в белой накрахмаленной сорочке и полосатом красно-черном галстуке. В одной руке он нес пиджак, а в другой – газету «Стейтсмен». Накинув пиджак на спинку стула, он открыл номер на странице с кроссвордом, радушно поздоровался с Латой и перебрал почту.
Лата вышла в небольшую примыкающую к столовой гостиную, достала огромный сборник египетских мифов, который никто никогда не читал, и спрятала в него конверт. Затем она вернулась в столовую и села, напевая себе под нос рагу «Тоди». Арун нахмурился. Лата умолкла. Слуга принес ей яичницу.
Арун принялся насвистывать песню «Три монетки в фонтане». Он уже разгадал несколько слов кроссворда, пока был в уборной, и сейчас вернулся к этому занятию. Одновременно он открыл какое-то письмо и, просмотрев его, сказал:
– Когда этот болван принесет мне яичницу, черт возьми?! Я опаздываю!
Он взял тост и намазал его маслом.
Вошел Варун в драной и мятой курте-паджаме – он явно в ней спал.
– Доброе утро. Доброе утро, – сказал он робким, почти виноватым тоном и сел за стол.
Когда Ханиф (слуга и по совместительству повар) принес Аруну яичницу, Варун тоже попросил яйца. Сперва он захотел омлет, но потом передумал и остановился на болтунье. Пока ее готовили, он взял себе тост и принялся мазать его маслом.
– Делай это ножом для масла, а не своим! – прорычал сидевший во главе стола Арун.
Варун неосмотрительно взял масло из масленки своим ножом и теперь молча снес упрек брата.
– Ты меня слышал?
– Да, Арун-бхай.
– Тогда не молчи, когда к тебе обращаются, – скажи «хорошо» или хотя бы кивни.
– Хорошо.
– Правила поведения за столом не просто так придумали.
Варун поморщился. Лата сочувственно поглядела на него.
– Теперь на масле остались крошки твоего тоста. Думаешь, нам приятно на это смотреть?
– Ладно, ладно, я понял, – ответил Варун раздраженно. Этот слабый протест был незамедлительно подавлен: Арун положил нож и вилку и молча посмотрел на брата.