Викки Латта – Мое темнейшество (страница 7)

С этими словами толстячок еще активнее затряс мою руку. Пришлось заплатить любезностью, чтобы высвободить свои пальцы:

– А уж я как рад…

Лицо капитана расплылось в улыбке так, что круглые румяные щеки почти закрыли глаза. Остались лишь две щелочки. Добавить к этому гладкую лысину, которая блестела на солнце, словно намазанная маслом, обрамленная веничком седых волос, внушительное пивное брюшко, нависавшее над ремнем, – и образ капитана был готов.

К слову, на то, что передо мной страж, указывал лишь характерный для этой братии шлем. Он напоминал перевернутый котелок с высоким гребнем и полями, загнутыми спереди и сзади. Ни кирасы, ни даже нагрудника на Ройдо не было. Лишь простые, немного засаленные, но крепкие порты и рубаха, поверх которой был колет, украшенный какой-то бляшкой – похоже, знаком городка. На поясе стража висел короткий меч с потемневшей от времени рукоятью. Оружие выглядело так, будто видело не одно сражение. Правда, я подозреваю, что большинство из них были с колбасой и хлебом, который пластали этой железякой… Но ведь были!

– А мы уж вас как заждались! – продолжал между тем разливаться соловьем капитан. – А то у нас преподобный отец Карифий скончался. И его даже отпеть некому! А горожанам – причаститься. Так ваше прибытие – это просто спасение.

«Это просто подстава», – мысленно возразил я, изображая на лице подобие сочувствующей улыбки.

– Простите, а как вас зовут? – вклинилась в нашу беседу дородная тетка, растолкав толпившихся рядом со своим командиром стражников. К слову, те были разве что в нагрудниках и шлемах. Никакой полной боевой экипировки, как в столице.

– Дирк, – представился я, решив, что не стоит менять одно из самых распространенных в империи имен на новое, и, вспомнив о своей роли, поправился: – Патер Дирк.

– Преподобный Дирк, а можно вам исповедаться?

– Тетка Бруф, но не сейчас же и не здесь! Дайте его светлейшество хоть встретить по-людски! Не видите, человек с дороги – устал… Завтра придете.

От такого известия толпа за спинами стражников пришла в оживление. Задние ряды начали напирать на передние, стража держала оборону от желающих приникнуть к светлой благодати в моем наркоманском лице.

– Давайте я провожу вас… – предложил Ройдо.

Никогда еще я так охотно не отвечал на предложение стражников пройтись под охраной. Возможно, конечно, в предыдущих случаях они защищали общество от темного меня. А в этот раз защищали меня от этого самого общества, которое потянулось за нами со станции. Но на полпути до народа дошло, что причастия сегодня все же не будет, и толпа начала редеть. Наконец, когда остался лишь отряд кирасиров, выяснилось, что мы пришли вовсе не к храму, а к участку…

Но я уже перестал удивляться. И правильно сделал. Потому что за порогом местного отдела правопорядка меня ждало еще одно открытие. На этот раз гастрономическое: такого ядреного первача я не встречал еще нигде.

– Мухоморовка! – гордо потрясая мутной бутылью, возвестил капитан и добавил: – Теща настаивала. Забористая… – отрекомендовал он.

Отказывать, когда тебе наливает местный глава закона и порядка, было не с руки, и я опрокинул в себя чарку.

«Забористая» оказалось слабо сказано. Эта пеклова смесь вышибла бы слезу даже у дракона, чья луженая глотка способна проглотить не то что первач, но даже рыцаря в полном боевом доспехе. Я видел много разного пойла, способного свести в могилу. Но чаще на этикетках все же была честная надпись «яд».

Показалось, что в желудок ухнуло раскаленное железо. Я забыл, как дышать, глаза натурально полезли из орбит. Сквозь туман услышал:

– Смотрите, а новый духовник-то настоящий мужик. Даже на ногах удержался…

Лишь потом выяснилось, что мухоморовка была проверочно-разминочной. Ею здесь и привечали почетных гостей, и развязывали языки не желавшим сознаваться преступникам. Универсальное средство, одним словом. Им, чтобы характер не ржавел, можно и протереть тело изнутри, и продезинфицировать снаружи, и поджечь дрова, если не горят, и зажечь с ним на вечеринке…

Вот только когда я отошел от первой чарки (и даже не в мир иной), решил было: пронесло. Сейчас-то меня отведут до храма. Ведь за знакомство уже выпили… Зря надеялся. За мухоморовкой последовал настоящий, чистый как слеза орочий первач, потом наливочка, за ней сливовица, грушовица, жмыхарка… Одним словом, как темный маг, могу с уверенностью заявить: пили местные стражи по-черному!

К полуночи от такого гостеприимства я едва стоял на ногах. Правда, гостеприемники и вовсе лежали. Все, кроме капитана. Он шатался, держась за стол, но не падал.

Я, глядя на него, поинтересовался насущным:

– А инквизиция у вас тут есть?

– А на кой она нам? – почти не заплетающимся языком произнес Ройдо. – У нас тут ведьмов нет. С чего карателям-то заводиться?

– А кто есть? – поинтересовался я.

– Нечисть, – бесхитростно ответил страж. – Всяка-разна. И много. Болота же. Но ее сами изводим. В основном молитвой и дубинами. Вот, правда, в последнее время в топях чего-то разбушевались жрабени. Так бургомистр в столицу отписал: так, мол, и так, сожрали твари две дюжины овец, налог отправить целиком пока не можем… Так что мирно и тихо у нас, как в болоте… – на последних словах капитан хихикнул собственной шутке, ведь Марасмол и значило трясинный край. И в эту трясину меня, кажется, уже начало затягивать.

Глава 5

Из отдела мы с капитаном, шатаясь и держась друг за друга, вышли уже за полночь. Райдо, обещавший меня проводить до храма, до него все же довел! А я его донес. Потому как страж лыка не вязал и на ногах стоял скорее не благодаря, а вопреки всему.

Так что, когда мы добрались до места, я прислонил к стене тело блюстителя закона и отпер дверь святилища. Та закрывалась даже не на ключ, а на простой засов. Потянул на себя дубовую дверь. В нос ударил запах благовоний.

Обернулся на капитана. Оказалось, тот уже благополучно дрых на мокрой от росы траве. А начало уже подмораживать… Это на юге весенние ночи теплы. Здесь же, на севере, они вполне себе коварны. И вот так, проспав до утра, можно было легко подхватить и грудную жабу, и горячку.

Оставить Райдо на улице жаждала вся моя противозаконная натура. Сколько я терпел от кирасир, но… Мужик-то этот, капитан, оказался неплохой. А то, что страж, – ну должны же быть у человека недостатки?

Так что я втащил его, заливисто храпевшего, в храм.

Внутри было темно, тихо, пустынно… одним словом, я почувствовал себя как на знакомой работе – в склепе. Правда, там я обычно пользовался заклинанием ночного видения. Но сегодня побоялся призывать магию: напутаю еще что-нибудь в векторах – и вообще ни зги до утра не увижу, ослепнув на время. Так что действовать решил на ощупь.

Впереди маячил силуэт какого-то стола. На него и закинул дрыхнущего капитана. А сам, отправившись закрыть дверь, обо что-то споткнулся в проходе, упал и, приложившись об острый край, отрубился.

Сначала не было ничего. Тьма и благодать. А потом не иначе как дала о себе знать гадская мухоморовка, потому как подобного мне ни разу не снилось.

Вокруг меня мрак начал сереть, а затем и вовсе превратился в мягкие облака, словно из ваты. Воздух наполнился сладким ароматом южных цветов. Я бродил по этому странному миру, когда вдруг передо мной появилась она. Та самая девица с невозможными синими глазами и белыми, точно снег, волосами, к которой я влез в спальню накануне ночью.

Сейчас же она сама подошла ко мне так близко, что я почувствовал, как участилось ее дыхание. Снежинка откинула голову и посмотрела на меня, а затем опустила ресницы. Я не смог удержаться от соблазна. Слишком манящими были ее пухлые вишневые губы.

Склонился над ними. Почти невесомый поцелуй, который заставил ее распахнуть глаза. Раздался то ли вздох, то ли стон, то ли мольба.

– Еще, – выдохнула она и призывно посмотрела на меня, провоцируя.

Ее нежное лицо и алый блеск бестии в синих глазах. В моем сне Снежинка была явно горячей штучкой, о которую можно и обжечься. Это заводило.

Желание. Страсть. Предвкушение. К демонам прелюдию. Я хочу как следует распробовать эту малышку.

Налетевший ветер не принес прохлады. Лишь взметнул облако ее светлых волос и подол юбки. Та задралась так, что обнажила бедро. Стройное. Идеальное. Бархатистое на ощупь.

Моя рука, что легла на девичью ягодицу, скользнула выше. К лентам нижнего белья.

Но я медлил, наслаждаясь этими мучительными мгновениями, словно приручая ее, настраивая ее тело, как музыкант настраивает свой инструмент. Нас разделяла лишь тонкая ткань моей рубашки и ее платья, а соединяли… Соединяли тепло и желание. Много желаний, от которых закипала кровь и становилось тесно в штанах. Это было мучительное удовольствие, которое хотелось растянуть. И я помедлил. Провел пальцами по женской груди. Не отрывая от Снежинки взгляда, наслаждаясь тем, как вздрагивает от каждого моего прикосновения ее тело, как голубые глаза затягиваются поволокой страсти, как из приоткрытых губ вырывается очередной то ли стон, то ли всхлип.

А я смаковал каждую секунду, глотал ощущения, как терпкое, пьянящее вино. Бархат девичьей кожи, упругость бедер, влажность лона… Мои пальцы скользнули туда. И Снежинка выгнулась в моих руках, впилась пальцами в плечи и, не выдержав, едва коснулась губами моего уха, прошептав: