Вики Баум – Чего мужчины не знают (страница 20)

Сперва Дросте слушал его с раздражением и удивлением. Бруне не только весьма вольно обращался с фактами, но и стремился осветить их с совершенно определенной точки зрения, и его намерения были совершенно очевидны. Ораторский стиль Бруне показался Дросте, с его тонкой чувствительной организацией и впечатлительностью совершенно невыносимым. Он почувствовал, как у него начинает стучать в висках.

– Не прибережет ли уважаемый защитник эти ценные замечания для своей заключительной речи? – резко прервал он.

Теперь он уже охрип настолько, что каркал как ворон и на этих словах его голос сорвался. В зале раздался смех, и Дросте не знал, вызвал ли этот смех защитник или он сам? Он быстро схватился за графин и налил себе стакан воды. Вода выглядела как касторка, и у нее был такой-же вкус. Бруне начал возражать, и Дросте готов был ответить, когда вдруг переменил мнение.

– Когда господин защитник закончит, я хотел бы допросить обвиняемого Руппа.

Бруне сразу замолчал и сел. Смех возобновился. Дросте оглядел зал. Места для публики поредели. Он многое бы дал за то, чтобы знать, была ли там Марианна, но он напрасно искал взглядом ее шапочку. Обычно на Maрианне была шапочка, не похожая на другие головные уборы, – огненно красный флаг, сигнал о ее присутствии.

– Мы уже слышали о том, что фрау Рупп не могла выспаться в течение тридцати двух часов перед покупкой яда, – начал он. – Она должна была ухаживать за больной и жаловавшейся на боли свекровью. Почему обвиняемый не позаботился о том чтобы его жена могла отдохнуть? Что вы делали ночью? Почему вы не сменили жену?

Рупп встал и устремил взгляд на фрау Будекер. Когда он усиленно думал о чем-нибудь, его уши начинали шевелиться вверх и вниз.

– Меня не было дома, – ответил он наконец.

– Не в ту ночь, когда умерла ваша мать а раньше, все предыдущие ночи. Где вы были?

Уши Руппа шевелились вверх и вниз.

– Я был у приятеля, – ответил он.

Фрау Рупп сделала движение, как бы желая заговорить.

– Фрау Рупп, – вызвал Дросте.

Фрау Рупп встала, сложив руки под животом, как бы поддерживая его и сказала тихим голосом.

– Будьте добры… мой муж ночевал у приятеля. Он каждую неделю ходил в рабочие садики на Грюне Вейде. Он помогал приятелю в огороде и получал за это овощи и яйца.

– Как зовут этого приятеля?

– Брезит, – ответил Рупп. – Тозеф Брезит. Мы копали картошку, и я принес с собой несколько фунтов. А когда я вернулся домой, Несчастье уже случилось…

– Хорошо, – сказал Дросте. Завтра мы вызовем Тозефа Брезита для дачи показаний.

– Будьте добры… – сказала фрау Рупп.

Она снова села на место, с удовлетворением глядя себе на руку. В тот же момент Рупп поднял руку, как школьник. И снова Дросте уловил мимолетное выражение страха, скользнувшее по красному лицу.

– Рупп говорит, что не уверен, живет ли еще Брезит там же, – заявил защитник.

– Хорошо, ответил Дросте. – Мы найдем его.

Он встал и объявил процесс отложенным до следующего дня. Лежавший перед ним лист бумаги был весь покрыт рисунками больших виноградных кистей – скверная привычка Дросте. Теперь он тут же записал адрес Брезита. У него была почти болезненно восприимчивая память на имена, цифры, телефонные номера, адреса.

Зал суда начал пустеть при неясном шаркании, покашливании и шорохе. Фрау Рупп, за которой следовала надзирательница, поплелась из зала, как терпеливая корова, возвращающаяся в свой хлев. Перед тем как выйти Рупп подтянул свои штаны характерным жестом шляющегося бездельника. Дросте провожал его взглядом. Он распорядился о том, чтобы была написана повестка о вызове в суд Брезита. Дожидаясь трамвая, он насвистывал хор пилигримов. Несмотря на усталость, он почувствовал новый прилив энергии. Он чувствовал, что этот Брезит прольет новый свет на дело. Трамвай был переполнен и судье пришлось протискаться на переднюю площадку, где он устало покачивался, держась за ремень. В горле у него горело, и он отбросил только что закуренную сигаретку. Он был рад, что возвращается домой.

Когда он вошел в квартиру, он не мог сразу найти Эвелину. В спальне, где ее обычно можно было найти в это время, свернувшейся как кошка на кровати, ее не было. С улыбкой он покопался в нагромождении коробок, принадлежностей для шитья и книгах, рассеянно взял цветок со столика около ее кровати и тут – же положил его обратно. Потом отправился в ванную, чтобы прополоскать горло. Он слышал рядом, в детской, голоса детей и охотно прошел бы к ним, если бы смел. Однако фрейлейн утверждала, что он приносит с собой из суда миллионы микробов, и без сомнения она была права. Пока что он доставил себе удовольствие прополоскать горло прохладным, успокаивающим полосканием, отдававшим анисом. Он виновато перестал булькать, когда Эвелина вошла в ванную, и попросил ее приготовить ингаляционный аппарат. Ему удалось в течение десяти минут не думать о процессе Рупп. Но по дороге в детскую он нашел в передней вечернюю газету. Развернув ее, он остановился и стоя прочел отчет об утреннем заседании, раздражаясь на неточности отчета. Когда он входил в детскую, он снова был одержим мыслями о фрау Рупп и Брезите.

– А вот и Курт! – с восторгом закричала Клерхен, протянув ручки.

Она была пристегнута ремнем в своем креслице, перед ней лежала груда кубиков, а вся ее рожица была вымазана малиновым соком.

– Добрый вечер, сударыня, – сказал Дросте пожимая липкую ручонку.

Она упорно называла его Куртом, не умея еще охватить всех сложных семейных отношений и будучи уверена, что ее отец является еще одним ребенком ее матери.

– А кого ты встретил, Курт? – спросила она, готовая вот-вот рассмеяться. Курт умел придумывать замечательные истории.

– Я встретил полицейского, не задумываясь ответил он. – Полицейского, большого как, дом, нет… он был немного выше дома… он мог смотреть прямо через крыши… Тут он замолчал: ему было трудно говорить, да он и не знал что сказать дальше.

Он подошел к Берхену и застенчиво поглядел на него. В общем он даже немного боялся этого младенца, выглядевшего таким хрупким и чуть-чуть неаппетитным. Клерхен барабанила по столику и хотела слышать продолжение истории высокого полицейского.

– Детям не следует рассказывать истории на ночь, это волнует их, – кисло заметила фрейлейн.

Дросте сдался. Он был утомлен и страшно голоден.

– До завтра, сударыня, – сказал он Клерхен и вышел.

Он нетерпеливо разгуливал по кабинету, слышал, как Вероника гремела горшками и кастрюлями, и проголодался еще больше, ожидая, пока Эвелина позовет его к столу. Он так хотел бы, чтобы ему не нужно было говорить. Собственно говоря, он надеялся найти здесь Марианну. Марианна всегда могла болтать. Когда Марианна входила в комнату, она вносила с собой струю свежего, бодрящего воздуха. Стоило ей пробыть несколько минут в комнате, как там становилось тепло, как будто она была маленькой жаркой печкой. Но сегодня вечером Марианны не было. Была среда и потому на ужин подали яичницу с селедкой, кушанье, которого Дросте не любил. Он так мало обращал внимания на еду, что никогда не признавался в этой нелюбви, но теперь ему казалось, что все мелкие косточки селедки останавливались у него в горле и заставляли его хрипеть еще больше. Из вежливости он все же ел и из вежливости же разговаривал. Он был рад, когда Эвелина очистила ему яблоко и погладила его по волосам. Когда она вышла из комнаты, чтобы приготовить ингаляционный аппарат, он поглядел ей вслед. У нее была очаровательнейшая фигура и походка легче, чем у женщин, которых он знал. И она всегда была нежна и приветлива. Вот и теперь, как очень часто, когда он глядел на Эвелину, он почувствовал себя виноватым перед ней. Он знал, что его профессия целиком отнимала все его время и от него оставалось немного для Эвелины. Ничего, что ему приходилось ходить в старых ботинках и есть среди дня лишь один бутерброд. Он чувствовал, что все-таки не может полностью отплатить жене за все, что дала ему она.

Он уселся перед струйкой пара, поднимавшегося к его ноздрям, и глубоко, с благодарностью, начал вдыхать его. «Глупо было вызвать этого Брезита», – подумал он. «Как будто у нас мало бесполезных свидетелей». Единственной причиной, заставившей его распорядиться о вызове Брезита, было то обстоятельство, что при упоминании о Брезите у Руппа зашевелились уши. На секунду Дросте увидел перед собой лицо Руппа, его голубые, доверчивые, стеклянистые глаза и почувствовал, что поступил правильно, вызвав Брезита. Прикрыв спиртовую лампочку колпачком, он вздохнул свободнее и удовлетвореннее. Теперь воздух пахнул хвоей и хорошо действовал на него. До этого он был полон сладковатого, удушливого запаха увядающих цветов, словно во время похорон.

Вечер проходил все лучше и лучше. По радио передавали Бетховена, нежную, уравновешенно веселую Пасторальную симфонию. Эвелина вернулась в комнату. Она вошла совсем тихо. Когда он поднял голову, она уже стояла рядом. Целую минуту он молча, в удивлении, смотрел на нее – она была так красива. Глядя на нее, он никак не мог решить, в чем собственно говоря она изменилась. Она не была подкрашена, как он подумал было в первую минуту, ее волосы были причесаны по прежнему, на ней было то же самое платье, которое она обычно носила… И в то же самое время ему казалось, что он долгое время совсем не видел ее, что живя с нею рядом, так близко, он забыл о том, как она в действительности выглядит. Она остановилась за его креслом, и он устало прислонился головой к ее груди. Он чувствовал, как в этой теплой груди бьется сердце, тихо и быстро, как сердце птицы. Он подавил улыбку.