Вики Баум – Чего мужчины не знают (страница 22)

Рупп стал почти разговорчив. Глаза его жены с мечтательным, глухим ко всему миру видом были прикованы к его губам, точно она слышала какую-то отдаленную музыку…

Дросте задал еще несколько вопросов, молодой асессор Мюллер проснулся и стал в свою очередь допрашивать Руппа. Однако, через некоторое время они оставили это. Рупп снова сел, и теперь его круглую голову окружал маленький венчик мученика. В этот день они не могли добраться до заключительных речей, потому что один из экспертов пустился в бесконечную дискуссию о психике беременных женщин. Этот вопрос был eго коньком, с которого его никак не удавалось стащить. Во всяком случае было ясно, что его пространная диссертация по этому поводу могла оказать благоприятное влияние именно в деле фрау Рупп. Все, что мог сделать Дросте, это постараться не заснуть. Он изо всех сил старался вслушиваться в слова эксперта, но его мысли разбегались в самых различных направлениях.

Снова выплыл газовый счет, не дававший ему покоя. Затем манящей, серебристой тенью промелькнула Эвелина. За нею последовало название фильма, о котором он читал. Как-нибудь на днях, вечером, он собирался пойти на него с Эвелиной. Наконец, он поймал себя на том, что подсчитывает домашние расходы, в то время как эксперт прорубал свой путь сквозь психоаналитические дебри.

Он закрыл заседание на обеденный перерыв и позвонил домой, чтобы сказать, что может задержаться в суде. Он все еще надеялся на то, что удастся сегодня уже подойти к заключительным речам. Усталый прокурор в пять часов вечера несомненно постарается отделаться самой короткой речью, а приговор и так ясен. Убийство без заранее обдуманного намерения и со смягчающими обстоятельствами для фрау Рупп, оправдание для мужа.

Дросте подошел к буфету и выпил содовой воды. Он устал и был недоволен. В четыре часа дня, как раз тогда, когда он старался подтолкнуть фрау Рупп на окончательное признание, Перлеман прошел через залу и протянул ему записку. Спешно, прошептал он. Дросте повертел письмо в руках. Оно выглядело, как обычное анонимное послание: дешевый конверт, корявый почерк и орфографические ошибки в адресе. Бросив извиняющуюся улыбку в сторону прокурора, он распечатал письмо.

«Ваша честь,

В связи с убийством я хотел заявить, что я важный свидетель. Я не гонюсь за деньгами и мне не нужно свидетельского вознаграждения. Я хочу послужить интересам правосудия, потому что знаю настоящего убийцу. Видел его собственными глазами. Сейчас я в суде. Готов выступить, как только вы вызовете меня. В ожидании вашего уважаемого внимания остаюсь

Дросте был знаком с цветистым стилем, которым выражались письменно малообразованные люди. Он улыбнулся и пожал плечами, а затем передал письмо соседям. У него не было ни малейшего желания дать возможность еще одному свидетелю поболтать без всякой цели. Последовал короткий спор, и дама среди присяжных очень взволновалась. По-видимому, она считала, что допрос этого нового, добровольно вызвавшегося свидетеля изменит всю несчастную семейную историю Руппов, превратит ее, вместе со свекровью и крысиным мором в блаженную, небесно-голубую картину, и что настоящий, черный злодей-убийца появится откуда-то с совсем неожиданной стороны. Она впервые приняла участие в суде, жаждала сенсаций и с удовольствием продлила бы дело еще на две недели. Дросте глубоко вздохнул и в зале суда начались поиски Мартина Керна. Мартин Керн оказался худощавым пожилым человеком с искусственным стеклянным глазом, который, как он воспользовался случаем заявить, когда записывались данные о его личности, он «заработал» во время войны. Его не привели к присяге, что, по-видимому, очень оскорбило его, но просто велели рассказать, что он знает. После этого Мартин Керн заявил, что он видел обвиняемого, Руппа, в вечер или вернее в ночь на 14 октября и что тогда у Руппа был при себе пакетик, в котором мог находиться только крысиный мор. После краткого перекрестного допроса выяснилось, что его утверждение относительно крысиного яда было чистейшим, лишенным всякого основания предположением. Но во всяком случае благодаря его показаниям, удалось выяснить одно – что Рупп ночью 14 октября побывал в пивной вдовы Онхаузен на Риттергассе. Мартин Керн служил там короткое время в качестве бармена, часто видел там Руппа и, по-видимому, питал к нему глубокую и совершенно беспричинную ненависть. Он хорошо запомнил эту ночь потому, что был уволен на следующий день, 15 октября.

Во время перекрестного допроса Рупп, наконец, признал, что это было действительно так. Он действительно был в пивной «Голубой ёж». Пакетик который видел свидетель, был бутылочкой лекарства, которое прописали его матери в бесплатной амбулатории. Приятель угостил его стаканчиком, а потом он отправился в Тиргартен, чтобы переночевать на скамейке.

– А этот приятель тоже уехал в Виттенберг? – саркастически осведомился прокурор.

Дросте посмотрел на письмо свидетеля, лежавшее перед ним. Он сплошь покрыл его рисунками виноградных кистей. Искоса он стал наблюдать за фрау Рупп, очнувшуюся от своей летаргии. Она побледнела и от этого казалось, что на ее лице еще больше веснушек чем обычно. Она что-то шептала защитнику и качала головой. Ее лицо было искажено как от боли, и она прижимала руку к боку, словно нестерпимо страдая.

«Будем надеяться, что она не вздумает рожать в суде», – подумал Дросте. Он чувствовал, что в воздухе висит что-то, что он мог только ощутить, но не мог понять. Было уже больше пяти часов, и он закрыл заседание.

– Обвиняемая устала, – заявил он, бросив извиняющийся взгляд в сторону скамьи прессы. – Завтра мы приступим к заключительным речам.

Он удивился сам себе и своему неуклюжему образу речи с недавних пор. Он был эстетом и любил красоту, культурную утонченность, книги, музыку, мягкую и беспомощную нежность Эвелины. С грустью в глазах он посмотрел на фрау Рупп, которая без всякого выражения, в полной забывчивости глядела на свои руки. Надзирательнице пришлось взять ее за плечо, прежде чем она сообразила, что теперь ей нужно уйти. Зала суда очищалась быстро, как театр после скверной пьесы. Дросте обрадовался, найдя Марианну, когда вернулся домой. В передней пахло цветной капустой Вероника снова оставила дверь в кухню открытой.

Марианна была в замечательно жизнерадостном настроении. Она рассказывала один анекдот за другим, по мере того, как они приходили ей в голову, и приписывала их всевозможным знаменитостям. Дросте смеялся, от этого у него болело горло, а рубленое мясо тоже было слишком наперчено. Он смотрел на Эвелину и подозревал, что от нее ускользает истинная соль рассказов Мариананы. Он подумал также о том, что сегодня вечером Эвелина выглядит лучше, чем когда либо. Ее щеки порозовели, в белках глаз был синеватый отлив, совсем такой, как когда-то, еще до рождения детей. Дросте был эстетом. Эти тонкие оттенки доставляли ему удовольствие. Пасторальная симфония. Сероватый ландшафт Коро. Глаза Эвелины и ее нежные и всегда чуть-чуть опущенные плечи…

Дросте только собирался предложить им обеим пойти вместе в кинематограф, как выяснилось, что они уезжают на уик-энд в Гельтоу. На минуту он почувствовал разочарование. Ему хотелось бы попросить Марианну остаться и прийти на процесс. Но в тот же миг он почувствовал также облегчение. Он отложил окончательное решение процесса потому, что сегодня утром у него появилось смутное, неясное ощущение, что еще до завтрашнего утра он ясно и просто разберется в новом положении вещей. Это новое положение создалось тогда, когда выяснилось, что Рупп лгал не только суду, но также и своей жене. Дросте чувствовал, что ему будет совсем не вредно провести сегодняшний вечер в одиночестве.

Когда Эвелина вышла из комнаты, Марианна осталась с ним. Он сразу же рассказал ей, в каком положении находится теперь процесс.

– Если бы я была на твоем месть, я отправилась бы взглянуть на эту вдову Онхаузен, – сказала Марианна, попыхивая сигареткой в длинном зеленом мундштуке.

– Зачем? – спросил Дросте.

Марианна подумала с минуту, и ее ответ, по-видимому, не имел никакого отношения к его вопросу.

– Ты не очень хороший психолог, Пушель, вот и все, что она сказала, и ее слова звучали и туманно и насмешливо. Но она употребила старое прозвище, которым называла его во времена их близости, и Дросте почувствовал внезапное желание прикоснуться к ней, ощутить ее теплую кожу.

– Что ты хочешь сказать? – глухо спросил он.

– Ты принадлежишь к тем счастливым людям, которые не имеют понятия о ревности, – ответила Марианна, задумчиво глядя на него.

Прежде чем он успел ответить, Эвелина, совсем уже одетая, показалась на пороге. Он заметил, как она возбуждена, и нежно улыбнулся – его тронуло то, что для нее поездка в Гельтоу является таким крупным событием. Он напутствовал их на дорогу, когда они были уже на лестнице, и вернулся обратно в квартиру.

– Откройте окна, Вероника, – распорядился он.

После недолгой борьбы с самим собой он закурил трубку. Теперь, когда квартира была всецело в его распоряжении, она показалась ему больше и удобнее. Он включил радио, встретившее его четвертой симфонией Чайковского, и начал ходить взад и вперед по комнате. Было уже больше половины девятого, когда он накинул пальто и вышел из дому.