Вика Ройтман – Все дороги ведут в Асседо (страница 20)

– Сперва следует зажечь свечи, это я точно помню, – промолвила Зита нерешительно.

– Снабдила ли нас баронесса свечами?

Йерве покопался в коробе, извлек две свечи и огниво.

– Одной достаточно, – сказала Зита. – Незамужней женщине следует разжечь одну.

И снова себе подивилась.

Фриденсрайх взял свечу из рук Йерве.

– Зажигайте, сударыня, я подержу.

Зита опасливо на него покосилась.

– Вы христианин, господин фон Таузендвассер.

Брови, как крылья черной чайки, свелись над безупречно выточенным носом потомка берберов, визиготов, остготов, одного викинга и всей Золотой Орды.

– Это всего лишь свеча, – сказал Фриденсрайх. – Источник света необходим каждому путнику. Вечереет. Зажигайте свет.

И будто в подтверждение словам, в потемках, просветлевшие глаза маркграфа, как две луны, озарили повозку, затерявшуюся в нигде.

Повозка дернулась, покосилась, запнулась на ухабе, бросила Зиту на Фриденсрайха. Плечи соприкоснулись, локти и тот промежуток между ребрами, у которого нет названия ни в одном человеческом языке, но всем известно, что от него произошло.

Дыхание Зиты прервалось. Ее собственные глаза потемнели. Зрачки расширились. Щелкнула кремнем о кресало. Зашипел фитиль. Затрепетало пламя.

Зита закрыла лицо руками и зашептала на нездешнем языке слова старинного обряда:

– Благословен Ты, Царь Вселенной, освятивший нас своими заповедями и повелевший нам зажигать свечу Священной Субботы. Подари мир этим господам, благополучие и всяческое процветание.

Джоконда перекрестилась.

– Что же дальше? – спросил Фриденсрайх, устанавливая свечу в горлышко откупоренной бутылки.

– Дальше… я плохо помню…

– Существуют вещи, которые забыть невозможно. Вспоминайте, Зита.

Встали мужчины и женщины в белых одеждах, чтобы приветствовать Царицу Субботу, – головы покрыты. Кубок вина наполнился мадерой, а дом – сакральной тишиной. Лишь только старый сад шелестел ветвями. Лишь только фонтан журчал в патио. Лишь только пламя десятков свечей потрескивало на каменном подоконнике. Лишь только ангелы стучали в двери. Лишь только сердца детей отбивали ритм еще непрожитых жизней, и всех жизней, прожитых до них.

Слова старинной молитвы полились из уст старика. Справа налево, справа налево – слова. Передавалась чаша из рук в руки по кругу поколений, который не разбить, который не прервать. Испили все из чаши благодатной. Разломал старик хлеб. Поцеловал в лоб всех по старшинству. Благословил. Застыло дыхание мира, и величественной поступью, в одеянии из света и золота, Суббота вошла в Сарагосу.

– Придержи коней, Оскар!

Фриденсрайх застучал в стенку повозки. Колеса заскрипели. Лошади заржали. Колымага встала посреди ночной степи.

– Что вы делаете, мсье? – воскликнула Джоконда.

– Встаю, – сказал Фриденсрайх. – Сколько может человек просидеть на одном месте? Выходите и вы тоже.

– Какая глупость! – не унималась мадам де Шатоди. – К чему вся эта чертовщина? Выходите, если вам так угодно, а я остаюсь здесь. Снаружи холодно и опасно.

– Сударыня, вы в самом деле слишком много времени потратили в нашей Богом забытой провинции, что заставило вас позабыть все правила этикета. Позвольте вам напомнить, что кавалеры пропускают дам вперед.

– Какая глупость! – возмутилась Джоконда. – Я прекрасно помню правила приличия. Это вы, мсье, должно быть, слишком долго были лишены женского общества. Все зависит от того, откуда выходит дама. Транспортное средство первым покидает кавалер, чтобы подать даме руку.

– Выйди, Йерве из Асседо, и подай дамам руку, – потребовал Фриденсрайх.

Йерве не стал спорить, послушался.

Джоконда недовольно фыркнула, подобрала испачканные юбки и вылезла из повозки в ночь.

Зита не отважилась взглянуть на Фриденсрайха. Когда загораются субботние свечи, женщины отводят глаза.

Зита вышла в степь. Горячий ветер ласкал лицо. На запятках повозки, привалившись друг к другу, дремали два лакея и одна кухарка. Полная луна серебрила пыльную дорогу, истребив из Асседо все краски, кроме монохромных.

– Помоги мне, юноша, – попросил Фриденсрайх беззвучно, но Йерве услышал, ибо слух его обострялся с каждой пройденной лигой.

Йерве обхватил своего отца поперек талии и подставил плечо.

«Проклятие, – подумал Фриденсрайх в который раз, – лучше бы я умер».

И Йерве услышал. Так, словно слышал не в первый раз, а в стотысячный, за все утраченные годы.

Сердце его облилось кровью. Он готов был простить Фриденсрайху все: даже шестнадцать безымянных лет, даже пятна, в которые превратились лица, даже гибель маленького Александра. Суббота играет в странные игры с сердцами людскими: смягчает обиды, истребляет злые помыслы, восстанавливает мир и равновесие.

Впрочем, брошенные дети всегда заведомо готовы все простить своим отцам, даже в пятницу. И уж конечно, в воскресенье. Ведь в ином случае, они могут снова их лишиться.

Совершенно непереносимо потерять того, кого у тебя никогда не было. Намного хуже, чем потерять того, кто всегда был твоим.

– Благодарю тебя, Йерве из Асседо, – пробормотал Фриденсрайх, привалившись спиной к стенке повозки и переведя дух. – Тащи сюда бутылку вина и стакан.

Йерве снова полез в повозку, и достал из короба глиняный стакан и бутылку бессарабского молодого.

– Лей до краев, – приказал отец.

И Йерве налил.

– Поставьте стакан на правую ладонь, сударь, – прошептала Зита, а может быть, то был южный ветер, морской прибой, лунные струны, сама память.

– Что следует произносить? – спросил Фриденсрайх.

– Я плохо помню… – унес ветер голос.

– Есть вещи, которые забыть невозможно. Вспоминайте скорее, Зита.

– И были завершены земля, небо и все их воинство.

– И были завершены земля, небо и все их воинство, – повторил Фриденсрайх.

– И закончил Бог на седьмой день Свой труд, которым занимался.

– И закончил Бог на седьмой день Свой труд, которым занимался, – подхватил Фрид.

– И в седьмой день отдыхал от всего Своего труда, которым занимался.

– И в седьмой день отдыхал от всего Своего труда, которым занимался.

– И благословил Бог седьмой день, и освятил его. Ибо в этот день Он отдыхал от всего Своего труда, который был создан Им для деяний.

– И благословил Бог седьмой день, и освятил его. Ибо…

Колени подкосились. Рука Фрида задрожала.

Бросилась Зита к стакану, подхватила и поднесла к его губам.

– Пейте, сударь.

– Я не пью, – отвернулся от нее Фриденсрайх. – Вот уже шестнадцать лет. Я не смею. Мне нельзя.

– Благословен этот плод виноградной лозы, – сказала Зита и приложила стакан к устам Фрида. – Вы сами благословили его.

– Я погиб, – прошептал Фрид и пригубил вина.

– Теперь пейте вы, Йерве из Асседо.

Пальцы Зиты коснулись пальцев Йерве. Жаркое дыхание над священной чашей опалило лицо. Глотнул вина. Закружилась голова.