Вета Матвеева – Убийство, поцелуй и домовой из чата (страница 8)
– Ну нет, Дима, Зараза жизни не даёт, на работе отпуск за свой счёт взяла и у нас поселилась. То пропылесосить надо, а у неё вроде как нога не работает, представляешь! То ей булочки не понравились, говорит «мучное вредно, пожалуйста, не кормите булочками Тёму, бабу-у-лечка»!
На последних словах Галя изобразила манерную речь девицы, насколько это возможно было сделать тихо. Дверь в свою комнату хоть и закрыта, но не уверена была, что их не подслушивают.
Собаку Галя взяла на руки, почёсывала ей за ушком.
– Знаешь, Дима, хитрая она, но всё-таки не умная. Вижу, что Тёмке всё это не сильно нравится. На работе вчера задержался, поздно пришёл, поел и спать. Они-то раньше не каждый день встречались, а тут такая королевишна на диване лежит и сериалы смотрит. Он же всё замечает. Делает вид, что верит её болезни, но никакие ласки-тряски пустоту в душе не компенсируют. Очнётся, парень, я уверена.
– Ладно, смотри сама. Амадея здесь оставишь?
– Там кошки ему незнакомые, стресс. Я к следующей среде как раз вернусь, тогда и приходи. Надеюсь, к тому времени нога-то у Заразы заживёт уже. Или Тёма сам гостью из дома попросит.
– Хорошо, думаю, ничего срочного не случится. А у меня новый опус, пиши.
Дмитрий Сергеевич диктовал медленно, Галя старательно записывала. Поставила точку, и только потом дошёл смысл, даже вскрикнула:
– Мёртвая?! Ой, Дим, что-то страшное случится!
– Тише, тише, Галь. Не бери в голову! Знаю я этого клоуна, опять какая-нибудь сосуля очередная. А может, фамилия такая, у Бенедикта всё завязано на фамилиях и прозвищах. Ну ладно, пока!
Амадей издал серию протяжных стонов и улёгся пузом вверх, требуя любимой ласки – чесать живот. Значит, Дмитрий Сергеевич уже отправился к себе, на чердак.
Мара у следователя
Мара Артуровна впервые за свои семь десятков лет переступала порог здания правоохранительных органов.
В среду ей позвонила следователь Капитанова. Голос мягкий, словно войлоком обитый, но с железными нотками, которые Мара, опытный знаток человеческих характеров, уловила мгновенно.
«Подойдите завтра к шестнадцати, пожалуйста, на беседу по поводу гибели гражданина Воробьёва Ренара Фоксовича. Его труп был обнаружен на крыше вашего дома. Пропуск будет на проходной в управлении, ко мне вас проводят».
Мара даже представила, как трубка служебного телефона легла в колыбель с тем особым щелчком, который означает: «Обсуждению не подлежит».
Кто такой этот гражданин Воробьёв и при чем здесь Мара? Королёва решила: наверное, вызывают как домкома и пресекла поток суетливых мыслей. Не любила она мучиться вопросами без ответов. Решила для себя – завтра и так всё узнаю.
Имя всплыло в памяти Мары не сразу, как пузырёк воздуха в густом меду: Ренар-Бернард, что-то знакомое, не русский, что ли?
На следующий день ровно в половине четвёртого из подъезда дома №6 по улице Агитбригад выплыла особа королевских кровей. По крайней мере, именно такое впечатление производила Мара Артуровна на всех, кто имел счастье её лицезреть.
Седые волосы, оттенённые перламутровым тоником, были уложены в изысканную корону. Вместо шапки – ажурный шарф бежевого цвета. На носу очки в фиолетовой оправе – чистая театральность, поскольку зрение у Королёвой до сих пор было орлиным.
Костюм – реплика Шанель нежно-сиреневого оттенка – сидел на ней, словно был создан лично Коко для этого торжественного выхода. Бежевые австрийские сапожки на изящном каблучке и расстёгнутая норковая шубка довершали образ дамы, которая даже в полицию идёт как на премьеру в оперный театр.
Таксист – бородатый богатырь лет сорока – выскочил из машины и распахнул пассажирскую дверцу с таким благоговением, словно перед ним предстала царица Савская. Сам себе удивился: отродясь такого не делывал. Довёз с ветерком до следственного комитета.
Кабинет следователя встретил Мару ароматом застоявшегося кофе, дешёвой канцелярии и особого духа государственных учреждений – смеси пыли, формалина и страха.
Убожество интерьера не соответствовало статусу. В кабинете стояли два обшарпанных стола с компьютерами-динозаврами, дешёвый шкаф в цвет больничной краски стен и этажерки, набитые бумагами, словно чрево бюрократического монстра. Только новенькое пластиковое окно робко намекало на XXI век.
За одним из столов восседала грузная темноволосая женщина с лицом римского центуриона. Ирина Ивановна Капитанова неожиданно улыбнулась вошедшей. Улыбка оказалась приветливой, как солнышко в хмурый день, и вообще не соответствовала суровому облику хозяйки кабинета.
– Здравствуйте, Мара Артуровна. Не возражаете против протокола? – Голос следователя оказался приятным контральто с хрипотцой заядлой курильщицы.
Формальности прошли быстро. Капитанова сложила ручки гусочкой, сделала лицо строгим, как у учительницы перед контрольной, и начала:
– Итак, по показаниям свидетеЛЕЙ… – она сделала акцент на множественном числе, то есть свидетелей было достаточно, – около 22 часов вечера в субботу, 28 декабря, гражданин Воробьёв Ренар Фоксович, 35 лет, артист филармонии, признавался вам в любви. А утром следующего дня был обнаружен мёртвым на кровле вашего дома слесарем Филимоновым В.Д.
На этих словах память Мары, словно старая музыкальная шкатулка, заиграла старую забытую мелодию.
Да нет, какую старую? Это же произошло меньше месяца назад!
Медальон Элизабет Вудвилл
Тот субботний день был паршивым с самого утра – серым, пропитанным предчувствием неприятностей.
Полдня Мара выясняла отношения с аварийщиками, которые устроили потоп в подвале и смылись до понедельника, оставив жильцов без горячей воды. Победили аварийщики. К вечеру настроение Мары было цвета декабрьского неба – мрачно-свинцовым.
Но билеты на концерт средневековой музыки были куплены заранее и отступать было некуда. Местный ансамбль «Магикон» пользовался бешеной популярностью, много гастролировал и на родине давал концерты нечасто.
Вообще-то, Мару по-настоящему тянуло к средневековой музыке. Что это за тяга такая, она толком не понимала. Но как только Настя и Валентина предложили пойти на концерт, домкома буквально за сердце схватило – хочу! Желание ощущалось остро, как голод.
Плюсом ко всем неудачам дня оказалось, что девочки купили места во втором ряду! В итоге любительницы прекрасного, задрав головы, смотрели в основном на лосины артистов. Но музыка…
О, музыка была словно ключ к заброшенному замку души. Древние мелодии, сыгранные на старинных инструментах, струились в воздухе, пахнущем дорогими духами публики и теплом человеческих тел.
Что-то в глубинах памяти Мары откликалось на каждую ноту, словно эхо в просторном зале каменного замка.
Она выходила с концерта ошеломлённая, погруженная в транс, когда возник этот… Ренар.
Довольно молодой мужчина с глазами цвета штормового моря и прической – воронье гнездо. Бордовый камзол с белыми кружевными вставками, бархатный берет со страусиным пером – всё свидетельствовало о принадлежности к ансамблю. И да, он играл на волынке, она вспомнила.
Но этот запах: мускус, кожа, бархат, что-то древнее и дикое.
– Маргарет, услышь меня! – заорал артист голосом, в котором звенела отчаянная мольба, и рухнул на колени в грязный снег.
Настя и Валентина дружно окаменели, а Мара почувствовала странный холодок в затылке – не от мороза, а от чего-то неуловимо знакомого в этом безумном жесте.
Но подумала и о том, что было на первом мысленном плане: такси перехватят.
– Девочки, едем! – скомандовала она, отпихнув странного поклонника.
На этом эпопея не завершилась. Как он только смог, но артист уже поджидал их у подъезда дома на Агитбригад. Он словно материализовался из воздуха.
При виде Мары лицо волынщика исказилось болью. Едва она вышла из машины, ненормальный бросился навстречу.
Королёва остановилась в ожидании и девочкам дала сигнал: стоять! С сумасшедшими нужно сохранять спокойствие прежде всего.
– Маргарет, любовь моя, тебе всего лишь нужно вспомнить… – бормотал Ренар, и в голосе звучала такая тоска, что у Мары в душе начал разворачиваться потаённый пласт воспоминаний. – Бернард. Ты и я. Твой папа-король. Медальон Элизабет Вудвилл…
Папа-король? Мара смотрела на артиста с растущим изумлением. Что за бред? И почему сердце бьется так странно, словно узнаёт то, чего разум не помнит?
– Маргарет, ты мне не веришь! Думаешь баки тебе забиваю? Век воли не видать, – заорал он с отчаянием приговоренного к казни. – Смотри!
И тут случилось невозможное. Артист подпрыгнул – не просто подпрыгнул, а взмыл вверх, словно пушинка, подхваченная невидимым ветром, и… исчез. Растворился в морозном воздухе, оставив лишь слабый запах мускуса и чего-то ещё – металлического, как кровь.
Три женщины стояли во дворе, задрав головы к звёздному небу, и молчали. В ушах ещё звенело эхо средневековых мелодий, а в воздухе замерло нечто недосказанное, почти осязаемое.
– Будем считать, что нам устроили цирковое представление, – наконец произнесла Мара Артуровна, но голос дрогнул. – Девочки, идём домой.
«Медальон Элизабет Вудвилл, – мелькнула мысль. – Надо погуглить».
Но забыла.
***
– Вы его больше не видели? – Голос следователя вернул Мару в настоящее.
– Никогда, – соврала она с королевским достоинством. – И до этого тоже никогда. Мне семьдесят лет, ему тридцать пять. Вы как себе это представляете? К тому же речь у него была… специфическая. Блатная. Видно, сидел.