Весталия Ламберт – Черный престол: философский хоррор (страница 2)
Он отвернулся от стены, подошел к окну. Узкая щель в камне открывала вид на город, лежащий внизу, как раздавленное насекомое. Туман уже начинал затягивать его, поглощая последние признаки жизни. Скоро наступит ночь.
Первая ночь в Шварцгальме.
Ульрих сел за стол, открыл самую свежую из своих книг – чистый, в кожаной обложке фолиант, который он вел сам. Он обмакнул перо в чернильницу и вывел на первой странице ровным, безличным почерком:
«День Прибытия. Анно Domini 1484.
Локация: Аббатство Шварцгальм.
Наблюдения: Поселение демонстрирует все признаки системного духовного упадка, усугубленного географической изоляцией и, предположительно, местными суевериями. Доминирующий аффект – страх. Страх, судя по всему, имеет двойную природу: страх внешней угрозы (возможно, мнимая или реальная деятельность еретиков) и страх внутренний, направленный на духовные власти, то есть на саму Церковь. Это создает порочный круг: грех порождает страх, страх вынуждает скрывать грех, что, в свою очередь, порождает новый страх.
Методология: Начать с картографирования источников информации. Выявить ключевых фигур, как открытых, так и теневых. Келарь Герман – первый образец. Его страх направлен вовнутрь, на аббатство. Он боится не меня, а того, что я могу здесь обнаружить. Аббат Иоганн – фигура следующего уровня. Его «болезнь» требует немедленной верификации.
Предварительная гипотеза: Эпидемия страха является симптомом. Причина – в наличии мощного, но скрытого источника «шума». Задача – найти его и нейтрализовать.»
Он отложил перо и перечитал написанное. Текст был сухим, лишенным эмоций, как протокол вскрытия. Таким он и должен был быть.
За окном окончательно стемнело. Свеча отбрасывала его силуэт на стену с выцарапанной надписью. Тень инквизитора легла прямо на слова «DEUS ABSCONDITUS», накрыв их собой.
Ульрих потушил свечу. Он не боялся темноты. Темнота была всего лишь отсутствием света. Так же, как зло, в его системе координат, было всего лишь отсутствием добра. А с отсутствием можно было бороться. Его можно было заполнить.
Он лег на жесткую кровать, сложив руки на груди, и уставился в черноту потолка. Где-то далеко, в глубинах аббатства, послышался скрип. Как будто тяжелая дверь медленно, очень медленно открывалась.
Ульрих не шелохнулся. Он просто слушал. И ждал.
Глава 2: Первое Дело
Рассвет в Шварцгальме не наступал – он пробивался сквозь туман, как утопленник сквозь толщу воды. Серый, бестелесный свет лился из щелей в ставнях, не отбрасывая теней, не меняя очертаний мира. Ульрих провел ночь без сна, неподвижно лежа на кровати, слушая звуки аббатства. Скрипы, шорохи, отдаленные, приглушенные шаги. Он не верил в призраков; он составлял карту акустических аномалий старого здания.
С первыми проблесками света он поднялся, умылся ледяной водой из кувшина и облачился в свежую сутану. Каждое движение было выверенным, ритуальным. Он не молился. Его утренней молитвой была подготовка разума. Сегодня он начнет работу.
В трапезной его ждал тот же гнетущий покой, что и везде. Горстка монахов сидела за длинными дубовыми столами, не поднимая глаз от своих мисок с овсяной похлебкой. Они ели молча, механически, словно исполняя неприятную обязанность. Брат Герман кивком указал ему на место. Никаких приветствий.
Ульрих сел. Его завтрак остался нетронутым. Он наблюдал. Он видел, как пальцы одного из молодых монахов судорожно сжимают ложку, как другой беспрестанно шепчет что-то под нос, повторяя один и тот же фрагмент молитвы, как третий смотрит в пространство расширенными зрачками, в которых читался животный ужас.
Коллективный невроз. Симптомы: кататония, компульсивные действия, параноидальные тенденции. Причина – внешняя. Они чего-то ждут. Или кого-то.
Его размышления прервал брат Герман.
–Аббат Иоганн будет рад принять вас после утрени, – произнес келарь, его каменное лицо не выражало ничего, кроме усталости.
–Нет, – мягко, но твердо возразил Ульрих. – Я приму его сейчас. В его покоях. И вы проведете меня.
В глазах Германа мелькнуло что-то – испуг? раздражение? – но он лишь кивнул и поднялся.
Покои аббата находились в восточном крыле, куда, казалось, не проникал даже этот жалкий предрассветный свет. Воздух здесь был спертым, пах лекарственными травами и чем-то кислым, болезненным. Герман постучал в тяжелую дубовую дверь, и из-за нее послышался слабый голос: «Войдите».
Аббат Иоганн полулежал в огромной кровати, заваленный одеялами, хотя в комнате было душно. Он был бледен, как его простыни, с восковым, осунувшимся лицом. Но Ульрих, чей взгляд был настроен на малейшие детали, сразу отметил отсутствие классических признаков лихорадки: не было испарины на лбу, губы не были пересохшими, дыхание было ровным, хоть и нарочито тяжелым.
Симуляция. Но зачем? Страх передо мной? Или страх перед тем, что произойдет, когда я начну действовать?
– Брат Ульрих… – прошептал аббат, делая слабый жест рукой. – Простите мое немощное состояние… наша суровая зима…
–Зима еще не наступила, отец-настоятель, – невозмутимо ответил Ульрих, подходя ближе. – А болезнь духа не знает сезонов. Я здесь по прямому указанию Епископа Валентина. И я начну сегодня.
Он не стал спрашивать разрешения. Он констатировал факт.
Аббат проглотил слюну, его глаза забегали.
–Конечно… конечно… Мы все здесь молимся о торжестве истинной веры…
–Молитвы – это хорошо. Но вера требует действий. Мне нужны все судебные записи за последний год. Все сообщения о ереси, колдовстве, богохульстве. И я хочу видеть первую обвиняемую. Старуху-знахарку. Марту.
Он выучил имя еще до приезда. Епископ Валентин прислал ему краткое досье. Марта. Лечила травами, принимала роды, снимала порчу. Идеальная отправная точка.
Аббат Иоганн закашлялся, но Ульрих видел, что это притворный кашель, чтобы выиграть время.
–Брат Ульрих, возможно, вам стоит сначала освоиться… познакомиться с братией…
–Познакомлюсь в процессе. Где она содержится?
Час спустя Ульрих спускался по узкой, крутой лестнице в подземелье аббатства – место, которое монахи вполголоса называли «Преддверием Чрева». Воздух становился все холоднее и тяжелее, пахнул плесенью, сырой землей и страхом. Этот запах был знаком Ульриху. Он был в его ноздрях в Тулузе, в Лионе, в десятке других мест, где ему приходилось «вразумлять» заблудшие души. Запах человеческого отчаяния был для него таким же рабочим инструментом, как скальпель для хирурга.
Его сопровождал брат Герман, неся факел. Пляшущие тени превращали стены в театр ужасов, но Ульрих был равнодушен к этому представлению. Его интересовали факты.
Дверь в камеру была низкой, железной, с маленьким зарешеченным окошком. Тюремщик, угрюмый детина с лицом, изъеденным оспой, отомкнул массивный замок.
Внутри было тесно и темно. В углу, на соломенной подстилке, сидела женщина. Она была худа, почти высохша, ее спина была сгорблена годами и тяжелым трудом. Когда свет факела упал на нее, она не подняла головы, лишь инстинктивно поджала ноги, словно пытаясь стать меньше.
– Выйдите, – приказал Ульрих Герману и тюремщику. – Ждите меня наверху.
Они повиновались безмолвно. Дверь закрылась, и Ульрих остался один с обвиняемой. Он не спеша поставил факел в держатель на стене, снял с плеча кожаную сумку с документами и достал оттуда несколько листов пергамента. Затем он придвинул единственный табурет и сел, глядя на женщину.
Он не кричал, не угрожал. Его тишина была страшнее крика.
– Марта, – произнес он наконец. Его голос был ровным, лишенным эмоций, как голос учителя, вызывающего к доске нерадивого ученика. – Меня зовут брат Ульрих. Я здесь, чтобы обсудить с тобой вопросы веры.
Она медленно подняла на него глаза. В них не было страха. Была усталость. Глубокая, бездонная усталость, как у зверя, попавшего в капкан и смирившегося с участью.
–Я ни в чем не виновата, – прошептала она. – Я помогала людям.
–Помощь, оказанная не в лоне Церкви, есть соблазн, – отчеканил Ульрих. – Ты лечила травами?
–Да. От лихорадки, от кашля…
–Использовала ли ты при этом заговоры? Призывала ли силы, кроме Божьей?
Она замолчала.
–Отвечай.
–Говорила слова… старые слова… чтобы лекарство лучше подействовало.
–Эти «старые слова» – молитвы? Кому они адресованы?
–Я не знаю… их говорила еще моя бабка…
–Ты не знаешь, к кому обращаешься? – Ульрих наклонился чуть вперед. – Это и есть ересь, Марта. Обращение в пустоту. Ты создаешь шум. Помехи в божественной симфонии.
Он взял со стола лист пергамента.
–Свидетели показывают, что ты снимала порчу с коровы у мельника Ганса. Расскажи, как ты это делала.
–Корову сглазили… у нее пропало молоко. Я дала ей отвар из полыни и прочла «Отче наш» задом наперед…
–Задом наперед? – Ульрих поднял бровь. Это был первый признак живого интереса. – Почему задом наперед?
–Так… положено. Чтобы зло вернулось к тому, кто его послал.
Ульрих сделал пометку на пергаменте своим острым, ясным почерком. «Rituale inversio. Осознанное использование инверсии сакрального текста. Признак структурированного суеверия, граничащего с демонолатрией.»
– Ты понимаешь, что, искажая молитву, данную нам Самим Господом, ты оскорбляешь Его?
–Я не оскорбляла никого! – в ее голосе впервые прозвучали нотки отчаяния. – Я помогала! Корова выздоровела!
–Возможно. Но какой ценой? Ты купила здоровье твари ценой своей души. Ты предпочла быстрый результат – пути, указанному Церковью. Это гордыня, Марта.