Вероника Царева – Эта девочка Моя (страница 41)

Большинство людей сейчас обделались бы, но постоянное чувство вины, горе и гнев, поглощающие меня, не оставляют места ни для чего другого.

У меня нет сил ни на какие другие чувства, и мне все равно, что со мной будет дальше.

Я заслуживаю любого наказания.

— Проходи Кирилл, присаживайся, пожалуйста, — приветствует меня один из них. — Я дознаватель полиции Симонов, а это мой напарник.

Его голос монотонный, а лицо без эмоционально, в отличие от его напарника, который выглядит так, будто вот-вот набросится на меня. Я сажусь на жесткий металлический стул, и дознаватель начинает говорить.

— Я хочу сообщить, что мы только что начали проверку в отношении тебя. Нам поступила тревожная информацией, и поскольку против тебя имеется огромное количество доказательств, мы относимся к этому очень серьезно…

Моя челюсть сжимается от напряжения. Хотя я разочаровал многих, разгневал отца, разозлил Марка, но я не причинил Диане никакого физического вреда, я не совершил никакого преступления.

— Сделать аудио запись преступление?

— Я вижу, ты решил делать вид, что ничего не понимаешь, тогда давай перейдем к делу, — объявляет Симонов.

Он открывает папку, достает оттуда лист бумаги и протягивает его через стол. Мое нутро сжимается, когда я смотрю на него. Мне не нужно читать каждое слово, чтобы понять, это рукопись той записи.

Я буду помнить о своей ошибке до конца жизни.

— Признаешь ли ты, что мужской голос в этой записи принадлежит тебе?

— Да, — отвечаю я.

Какой смысл лгать? Я никогда не отрицал этого.

— Признаешь, что это ты записал диалог между тобой и Журавлевой?

— Да, — снова отвечаю я.

Оба дознавателя кивают и забирают бумажку обратно. Затем Симонов достает из папки еще одну бумагу и протягивает ее мне, как и первую. Как только мой взгляд останавливается на фотографии, я замираю, кажется, что время остановилось. Моя кровь перестает течь по венам, и кислород из моих легких испаряется.

Я лишь смутно осознаю, что один из двух полицейских задает мне вопрос, но мой мозг просто не переваривает то, что я вижу.

Я возвращаю свое внимание к тому, что лежит передо мной на столе. Я не могу поверить в то, что вижу, и мне приходится сдерживать себя, чтобы не вскочить и не разбить что-нибудь.

На фотографиях запечатлена Диана, она лежит без сознания на кровати в одних трусиках. Я помню ту ночь… Я помню, как спас ее от Игоря.

Я убью его. Я убью его, даже если это будет последнее, что я когда-либо сделаю.

— Кирилл Константинович, вы признаете, что сделали эти фотографии?

— Нет, блядь! Я их не делал!

Я вскакиваю со стула, отчего он ударяется о стену.

— Ты думаешь, мы тебе поверим? Мы знаем, что ты был на этой вечеринке, знаем, что ты ушол с ней, знаем, что ты привез ее к себе и заставил остаться на ночь. У нас есть свидетели и доказательства, извращенец, так что сделай нам всем одолжение и просто признайся в этом, чтобы мы могли поскорее покончить с этим.

— Не спеши с выводами Кирилл, ты сделал эти фото без ее ведома и распространил их, а это нарушение неприкосновенности частной жизни. Так же изготовил и распространил порнографические материалы, но если тебе этого мало, то у нас имеется информация, что на той вечеринки Журавлевой в напиток было добавлено запрещенное, сильнодействующее вещество, а это двести двадцать восьмая.

Ужас висит в воздухе, мне трудно думать, дышать, функционировать. Они хотят, чтобы я признался в преступлении, которого не совершал. Они хотят свалить вину на меня, потому что это проще, чем разбираться во всем этом.

— Запись, да, это был я. Я признаюсь в этом, потому что я это сделал. И да, я был на той вечеринке, но она не была там со мной, и я не делал фотографий и ничего не подсыпал.

— Послушай, на суде будет гораздо лучше, если ты признаешься, что сделал все это.

— Я уже сказал, что не делал этого. Я бы, блядь, не стал так с ней поступать.

Я стучу кулаком по металлическому столу, снова и снова, желая, чтобы они меня услышали. Каждый раз, когда в поле моего зрения попадает фотография, мои внутренности скручивает, и мне становится не по себе.

Игорь. Это он сделал это. Он, блядь, сделал это, а я теперь плачу за него и вдобавок пожинаю плоды своего безрассудства.

— Это не очень хорошая позиция, я еще раз советую признаться, это лучший вариант для тебя.

Мои губы сжаты в тонкую линию, я скрещиваю руки на груди.

— Я этого не делал, и я больше не буду вам этого повторять.

Допрос продолжается еще минут двадцать, но результат все тот же. Каждый раз, когда они задают мне вопрос, я злюсь все сильнее, ужас, вина, гребаный стыд меркнут по сравнению с ненавистью, которую я испытываю к Игорю и к себе.

Переглянувшись между собой, один из полицейских встает и уходит, а другой складывает бумаги и закрывает папку.

— Вы меня задержите? — спрашиваю я.

— Сейчас нет, но очень скоро, я найду достаточно доказательств, чтобы упечь тебя по полной, — самоуверенно заявляет Симонов. — Мы позвоним, как только ты понадобишься, а сейчас свободен.

Я выхожу в коридор и облокачиваюсь на стену, желая, чтобы все это было лишь дурным сном, от которого я проснусь в любую минуту.

Я представляю, как перевернусь на бок, и увижу, что она рядом, лежит, прижимаясь ко мне, но ее нет и никогда больше не будет, потому что я натворил дел, превратил жуткий кошмар в реальность.

Мне так не хватает ее, ее прикосновений, ее запаха, ее улыбки.

Закрыв глаза, я вспоминаю ее лицо, ее голубые глаза, мягкие белокурые локоны, очаровательный носик пуговкой, то, как она хнычет и стонет в моих руках, ее розовые губы. Тысяча воспоминаний проносится через меня, мелькая перед глазами, как старое кино.

Я стою там достаточно продолжительное время, позволяя себе пережить все заново, прежде чем отбросить эмоции в сторону, оттолкнутся от стены и подобно роботу, пойти обратно домой.

К тому времени, когда я прихожу домой, мои мысли все еще в беспорядке. Сначала мне нужно проветрить голову, а уже потом найти Игоря, но я даже не знаю, с чего начать. Я решаю пробежаться, может быть, это поможет успокоить постоянно растущую бурю внутри меня.

Дойдя до комода, я открываю верхний ящик и замираю. Мои колени подгибаются, и я почти падаю на пол.

Я беру футболку, аккуратно сложенную сверху, и прижимаю ее к груди на несколько секунд, а после достаю свои вещи, но оставляю поношенную футболку с выцветшим логотипом Микки Мауса лежать сверху.

Я не думаю, что есть хотя бы шанс, что она когда-нибудь вернется ко мне, но я не могу заставить себя не мечтать об этом. Я не могу верить в то, что нет никаких шансов, что она снова станет моей.

Мы — две частички одной души и если я потеряю ее, то на этот раз погибну и сам.

Глава восемьдесят три

Без Дианы дни тянутся медленно. Я заставляю себя бегать каждую ночь, лишь для того, чтобы остановить себя и не пойти к ней.

Марк не признается, но я знаю, что она все еще остается у него. Каждый день без нее кажется вечностью. Она мое все, моя причина дышать.

Стиснув зубы, я бегу все быстрее, мои легкие горят, в мышцах появляется приятная боль, когда я огибаю квартал и с максимальным ускорением преодолеваю остаток пути до дома. Когда я подбегаю к дому, то замечаю Марка и отца, они стоят снаружи. Они выглядят так, будто ведут горячий спор, в который я не хочу ввязываться.

На меня и так много всего навалилось. Мне не нужно добавлять к этому еще что-то, если только это не связано с Дианой.

— Кирилл, тебе нужно поехать со мной, — приказывает Марк, как только я подхожу к дому. Его челюсть сжата, и он выглядит взбешенным.

— Что происходит? — спрашиваю я между вдохами, пот стекает по моему лбу и груди, пропитывая футболку.

У моего отца в глазах странное выражение, которого я никогда раньше не видел.

— Тебя ищет полиция. Они хотят, чтобы ты пришел прямо сейчас.

Я закатываю глаза. К черту их, здесь нечего расследовать или выспрашивать. Я ни хрена не сделал, пока. Им было бы что расследовать, если бы я смог добраться до Игоря, но пока я не знаю, где он.

Я поднимаю футболку, вытирая лоб.

— У меня есть время переодеться и принять душ?

Марк качает головой, и это расстраивает меня еще больше.

— Ну, тогда, блядь, поехали, — ворчу я, направляясь к машине.

— Пускай они зададут тебе все интересующие вопросы, сынок. Да, ты напортачил, но я знаю, что ты не причинил Диане вреда, не делал того, что они говорят.

Мне все равно, я ничего не могу сделать, чтобы они мне поверили, не рассказав того, что произошло той ночью, а я не сделаю этого. Я никогда больше не причиню боль, Диане.