Вероника Райхль – Чтение мыслей. Как книги меняют сознание (страница 11)
Два дня спустя Кира перечитывает вторую половину эссе. Она почти уверена, что Дэвидсон заблуждается, но только почти. Он не настолько надменен, как ей показалось при первом прочтении текста. Дэвидсон старается быть объективным. Наконец, после долгих поисков, Кире удается обнаружить его основную мысль: Дэвидсон утверждает, что буквальное значение и метафора находятся на разных уровнях построения смысла. Метафору следует воспринимать как ложь или шутку, то есть как нечто гораздо менее строгое, чем буквальное значение. Кира считает, что ей было бы значительно проще понять всю работу, заяви Дэвидсон об этом в самом начале.
Кира встает из-за стола и выходит прогуляться. Царит межсезонье: цвета еще приглушенные, но в воздухе уже пахнет весной. Идя размашистым шагом по парку и глядя сквозь голые кроны деревьев на лазурное небо, Кира осознаёт, что в ее арсенале уже есть прием, который позволит опровергнуть всю работу Дэвидсона. Она шагает по изрытому кротовьими ходами полю, солнце ласково светит ей в спину, и она понимает, куда нужно нанести удар. Она планирует поймать философа на ошибке там, где он так же наивен, как и те, кого критикует: это вопрос о том, что представляет собой буквальное значение. Об этом Дэвидсон ничего не говорит. Он убежден в самоочевидности термина, и именно здесь Кира сможет бить на поражение. После этого доказать, что тезисы Дэвидсона несостоятельны, не составит труда, – отрадное чувство. Подобных радостных моментов становится все больше по мере того, как в Кире по дороге домой крепнет уверенность, что ее аргумент способен сразить соперника наповал и что у нее получится разложить всю работу Дэвидсона на атомы. Теперь она вступила с ним в контакт, чувствует его силу и еще бóльшую силу – внутри себя. Она готова с предельной точностью применять изученные приемы на практике. Готова нанести удар. Очень жаль, что Дэвидсона уже давно нет в живых и он не сможет ей ответить. Вероятно, он бы все равно не стал читать замечания, написанные никому не известной континентальной европейкой. Но если бы это произошло, ему бы пришлось отнестись к ее словам со всей серьезностью. Точно так же, как ее преподаватели в университете – и пожилые консервативные, и молодые прогрессивные – начинают относиться к Кире серьезно только после того, как она берет слово. Лишь тогда большинство из них запоминает ее имя.
К вечеру триумф от победы меркнет. Кира испытывает досаду от того, что ей удалось обнаружить в трудах оппонента столь глубокое заблуждение. Это означает, что Дэвидсон не был ей равным соперником. Теперь даже нет смысла посвящать ему отдельную главу в диссертации. Из-за своих ложных умозаключений он стал для Киры настолько незначителен, что она может разделаться с ним в рамках одного абзаца и длинной сноски. Найдя столь неопровержимый аргумент, Кира испытывает чувство сожаления.
Александр Кожев договаривает недосказанное
Кати сидит за кухонным столом у Изабель и рассказывает ей, как упорно сражается с Гегелем. Пока она говорит, Изабель молча встает из-за стола, идет в гостиную, встает на стул, берет что-то с верхней книжной полки, спускается на пол, возвращается на кухню и протягивает Кати темно-синюю книгу издательства Suhrkamp – это «Гегель» («Hegel») Александра Кожева.[13]
После возвращения домой Кати заваривает травяной чай марки Yogi Tea, садится уже за собственный кухонный стол и приступает к чтению Кожева. Поначалу ей приходится несколько раз возвращаться по тексту к уже прочитанному. Однако спустя десять страниц она может следовать за Кожевым в комфортном для нее темпе. Его слова струятся в ее голове подобно ручью. Содержание плавно перетекает в сознание Кати и постепенно заполняет находящиеся в нем резервуары. Между резервуарами по каналам течет смысл и шумят фонтаны разума.
Кожев выстраивает объяснение постепенно, одно логически вытекает из другого. Он старается выражаться предельно ясно, называть все своими именами и заранее устранять любое потенциальное недопонимание. Он рассуждает терпеливо и наглядно. Как и в трудах Гегеля, в работе Кожева все тоже возвращается само в себя, однако, в отличие от слов Гегеля, текст Кожева не скрипит на зубах, в нем нет непонятных поворотов и смысловых тупиков. Сколько бы комментариев и отступлений для облегчения понимания ни встраивал в текст Кожев, Кати абсолютно уверена, что он доведет мысли до конца и все небольшие комментарии займут точное место в структуре более объемных отступлений. При этом автор проводит четкую грань между тем, что говорит Гегель и что он подразумевает. Между любыми элементами в тексте Кожева существует четко обозначенная взаимосвязь, которую Кати даже отдаленно не замечала, когда читала Гегеля самостоятельно. Текст Гегеля будто стал абсолютно логичен и однозначен.
Время от времени Кожев цитирует Гегеля. Он не выписывает отрезок текста, поясняя ниже, что в нем имеется в виду. Нет, Кожев встраивает небольшие пояснения прямо в текст Гегеля, вставляет посреди рассуждений немецкого философа собственные замечания, которые плавно вливаются в конструкцию гегелевского предложения. Кожев упорядочивает, поясняет и уточняет:
Научное познавание (
Совершенно очевидно, что Кожев считает себя вправе вторгаться в гегелевский текст. При этом он использует формулировки, которые Гегель, как кажется Кати, сам никогда бы не использовал, но которые тем не менее оказываются точными. Благодаря им текст Гегеля становится более полным и ровным, так что Кати может спокойно продвигаться по нему, не боясь споткнуться или во что-то врезаться.
Вспоминая цитаты Гегеля, дополненные комментариями Кожева, Кати вдруг осознаёт, почему читать Гегеля так тяжело. Читая Кожева, можно подумать, что гегелевские тексты неполны, даже лакунарны. Очевидно, Гегель не успел указать в тексте все необходимое. Должно быть, при написании работ Гегель, как это часто происходит и с самой Кати, пребывал в состоянии сильного возбуждения. В какой-то момент он видел в голове все взаимосвязи и старался как можно быстрее их зафиксировать, пока озарение его не покинуло. Мозг напрягался до предела, и такого состояния Гегелю долго было не выдержать. У него не было времени упорядочить все мысли и подобрать правильные формулировки. По этой причине он писал быстро, опуская многие моменты, которые ему казались очевидными. Другие мысли он каждый раз формулировал заново, так что они встречаются на одной странице по пять, шесть или даже семь раз. Гегелю определенно казалось, что он впервые продумал их до конца. Иными словами, Гегель торопился, допускал повторы и, оставляя пробелы, продолжал в спешке записывать свои мысли. Это же происходит и с Кати – именно тогда, когда она пишет о том, что для нее действительно важно. Но разве Гегель не проводил авторедактуру? Кати предполагает, что при редактировании он снова оказывался в состоянии сильнейшего возбуждения, переосмысляя сформулированное. Читая тексты Гегеля без помощи Кожева, она не могла синхронизировать себя с его торопливой манерой письма. Пытаясь постичь смысл текстов немецкого философа в одиночку, она даже не сумела почувствовать его волнение. Кати – совершенно безосновательно – считала Гегеля старомодным и черствым. На самом деле он пишет взволнованно и энергично, и в этом отношении его можно назвать молодым.
Кант и свободно текущие феномены
Все то время, что Харальд изучает философию, он чувствует себя потерянным. Вот уже несколько лет он блуждает среди разных тем и авторов. Снова и снова Харальда охватывает краткосрочное восхищение, снова и снова ему кажется, что он наконец нашел свое направление. Но это чувство никогда не задерживается надолго. Так он кое-как перебивается, пока не приходит время для магистерской работы. Его научный руководитель полагает, что для исследования выбранного вопроса в первую очередь следует изучить труды Канта, и Харальд начинает их читать. Впервые в жизни он читает какого-то автора систематически: абзац за абзацем разбирает три работы Канта до такой степени, что способен их пересказать. Харальд сидит за письменным столом с линейкой и карандашом, подчеркивает что-то в тексте и выписывает цитаты. Кант формулировал мысли и выстраивал тексты очень логично. Тем не менее Харальду всегда приходится возвращаться по тексту, чтобы понять, к чему относятся придаточные предложения: