Вероника Мелан – Путь Воина (страница 42)
Члены хоровода кланялись друг другу.
Незаметно расцепились пальцы, разъединились люди.
Кто-то открыл входные двери.
Народ валил из зала сплошным потоком, как публика в театре во время антракта. Белинда отыскала Уму.
— Послушай, это ведь поразительно! Почему мы не делаем так каждый день? Я бы… Я бы…
Она не находила слов.
Ума улыбался.
— Энергия долго держаться. Сильная. Каждый день не нада.
— А я бы… Эх…
Она бы да — пела каждый день. Выучила бы слова, первой бы бежала в зал, чтобы еще раз испытать странное и прекрасное чувство единения с людьми и всем сущим. Ведь даже Рим просветлела во время песни лицом — Лин видела, — и они даже на секунду соприкоснулись не взглядами, а душами. В которых нет ругани.
— Ума, а часто идут дожди?
— Не часта.
— Жаль.
В эту самую минуту Лин подумала, что, если бы знала, как разозлить духов на холме, однозначно воспользовалась бы этой возможностью. Чтобы Великая Молитва обязательно прозвучала еще раз.
К шести вечера дождь кончился — она не удивилась. Но удивилась другому — снаружи на поле играли ее коллеги-ученики. Играли в игру, похожую на футбол: гоняли мяч, пытались закатить его меж двух вертикально стоящих палок. Подскальзывались в сырой траве, падали, покрикивали друг на друга. Расслаблялись. Носился по полю Лум, бегал долговязый незнакомец; среди длинноволосых голов мелькал ирокез Рим — она играла тоже.
Белинда завидовала.
Сидела поодаль на огромном булыжнике, поверхность которого хоть и не просохла, но осталась шероховатой, — она сумела забраться на плоский верх. К игрокам не просилась — не чувствовала в себе ни смелости, ни умения. Наслаждалась выплывшим из-за облаков солнцем; над холмами живописно в разводы розового и сиреневого окрасилось небо. Посвежело.
— Сидишь?
Взявшийся неизвестно откуда Ума-Тэ ловко вскарабкался на камень — места хватило на двоих.
— Угу.
Она только сейчас заметила, что его не было среди игроков.
— А ты чего?
— Вот. Принес.
В его руках обнаружилась деревянная коробка, в которой палочками-перегородками были сделаны отсеки. И в каждом отсеке что-то лежало — где-то оливка, где-то травинка, где-то кусочек сырой моркови, брюквы, цельный спелый помидор.
— Это зачем?
— Пробай. Суй в рот и умей различать. Я не отвлекай, пойду.
И он ловко соскользнул на землю, оставив ее сидеть со странной коробкой «овощей и трав».
Белинда хмыкнула. Некоторое время выбирала объект для изучения, затем остановилась на капусте, сунула листик в рот, принялась медленно жевать. Закрыла глаза.
Уже разбрелись с поля игроки, и скатилось за горы солнце, а Лин все сидела на камне. Капуста, которую она давно прожевала, показалась ей похожей на добрую наседку, готовую вычистить из нутра грязь, — некой женщиной с метлой и совком в руках. Морковь насыщала и обволакивала, обладала энергией… трезвости? Ясного видения — лучше Белинда подобрать не могла. Оливка с солью давала нечто хмурое, спокойное и… несерьезное. Ячмень, который она сразу не заметила, показался ей таким же тусклым, как усилия во имя знаний. Но они того стоили — усилия. Травинка пьянила диковинным ароматом — ей, Белинде, впрочем, неприятным. И, если помидор походил по ощущениям на тетушку-капусту — был таким же чистильщиком, — то с мясом она определиться так и не смогла. Вроде бы хотела его, но в то же время не хотела. Чувствовала неправильную для себя энергию.
Соскальзывая с камня, она думала о том, что нужно будет спросить о мясе Уму. И обязательно тренироваться еще. Возможно, однажды она сможет понять, что и для какой цели складывает в рот. Какая диковинная, оказывается, наука — еда.
Хорошо, что она не знала об этом тогда, когда работала официанткой. А то разносила бы тарелки и размышляла над тем, кому и чего в теле не хватает.
Темнело небо. Неприступным силуэтом высился на его фоне храм Тин-До.
Глава 11
Дождями в следующие две недели не пахло, и потому пахло бесконечными тренировками.
К утреннему нырянию Лин так и не привыкла, зато притерпелась к своей ненависти к холодной воде — она и озеро сделались, как недруги, которым неизвестный отрезок жизни предстояло терпеть друг друга.
Зато плавала Белинда все быстрее, все увереннее. Как и бежала по тропе вдоль стены. Нет, она все так же выдыхалась, все так же кляла на чем свет стоит узкоглазого тренера, все так же походила на обесточенное чучело, когда вваливалась в ворота. Зато стала понемногу разбирать манольские слова: «тырым» означало «поднять руки вверх», «умту» — вдохнуть, «аша» — выдохнуть.
Это все Ума — он учил ее вечерами. Произносил по несколько «своих» слов за раз, а после пояснял перевод. Белинде казалось, что мозг не запоминал. Однако вскоре стала удивляться тому, что сквозь непонятное звучание чужой речи ей стал просачиваться вполне понятный смысл слов родных и знакомых. Диковинно. Да, обрывками и да, не каждый раз. Но хотя бы как-то. И теперь оры тренера воспринимались ею не набором тарабарщины, но вполне знакомыми фразами: «Вперед, девка, вперед! Поднимайся, не сдавайся!»
Что ж, хотя бы слабачкой не обзывали.
Новые четырнадцать дней однозначно научили ее выдыхаться. И выдыхалась она постоянно: на пробежках, во время отжиманий, прыгая в яму, а после из ямы, ползая на карачках, отрабатывая удары и подтягиваясь на турнике. Если Лин не хотела выдыхаться самостоятельно, ее «выдыхали» — стояли сверху и кричали так, что лопались барабанные перепонки, и стыдно было не смочь «еще разок». Особенно, когда смотрели другие.
Трещали по швам связки, выли в голос от боли перетруженные мышцы; массаж по восстанавливающим точкам стал до фатального необходимой частью жизни. Без него она не могла по утрам подняться.
«Однажды станет легча», — радовался Ума.
Точно. Станет. Если она доживет до этого «однажды».
Ее день более не сменялся вечером и ночью, он просто стал длинным нескончаемым днем, состоящим из тренировок, еды, медитаций, тренировок, отработки ударов, еды, тренировок, сна и далее по кругу.
Думать было некогда, и все же она думала. Иногда. Задавала себе один-единственный вопрос: почему все еще здесь, почему не ушла? И сама же вздыхала, потому что знала ответ. Здесь она занималась чем-то полезным, чем-то правильным. Вообще чем-то занималась. А в городе она бы тухла. Искала бы работу, ненавидела бы погоду, раздражалась людям, давилась сухими бутербродами из дешевых кафе, часами бы вопрошала себя — в чем смысл этого всего? Подобной жизни — существования, — которая противнее смерти? И вечерами вспоминала бы Килли. Не сумела бы удержаться, скорее всего, вернулась бы — следила за ним, думала, как отомстить. И это придавало бы ее будням хоть какой-то смысл. С запахом прогнившей надежды и заплесневелой мечты.
Тут было лучше. В монастыре она училась чему-то полезному — укрепляла тело, укрепляла дух. Стабилизировала мысли и настроение, училась понимать и чувствовать энергии, худо-бедно восстанавливать себя. Здесь искоркой вспыхнул давно забытый интерес к жизни, к свободе и самой себе. И самые прекрасные моменты наступали тогда, когда она совершенно неожиданно «осознавала» себя — вдруг видела себя как будто со стороны и чувствовала, что находится в правильном месте и в правильное время. Что время и место вообще не могут быть неправильным, потому как у всего был смысл. Вот тогда ей делалось по-настоящему хорошо, пусто и свежо внутри. Как после уборки.
Все чаще молчала во время медитации «херня». Упарилась доказывать хозяйке, что она — одно-единственное в этом мире, что стоит слушать. Лин научилась смотреть сквозь «подселенца». Не мешала ему вещать, не упрекала его, не вступала в диалог. И голос, обиженный, как растерявший всю аудиторию диктор радио, утихал. И утихал все чаще.
А еще Белинда отыскала «место». Укромное место, о котором никто, кроме нее, не знал — на крыше между развалившихся колонн. Туда она уходила после вечерней отработки ударов и набора энергии — выдуманного танца, якобы наполняющего ее энергией. И плевать, работал ли он, — двигаться и представлять себя всемогущей было приятно.
На крыше она молчала. Молчала головой, мыслями. Смотрела на небо и понимала, что никогда не видела его раньше. Да, задирала голову, да, вскользь отмечала, есть ли тучи, хмурилась тому, что придется взять зонт… Здесь она любовалась красками. Будто заново обнаружила, что ее глаза способны видеть. Не смотреть сквозь что-то или зачем-то, косвенно замечая цвета, формы и оттенки предметов и людей. А
Оно не начало проявляться только в отношениях с Рим, которая, заметив, что соседка приходит поздно, как-то желчно поинтересовалась:
— Ты где бродишь до ночи? Трахаешься?
— Я же халявщица, — хмыкнула Белинда. — Конечно, трахаюсь. На халяву. Я же за этим сюда пришла.
И рассмеялась тому, насколько тупо и скабрезно это прозвучало.
Рим отвалила. Война между ними из стальной и агрессивной превратилась в молчаливую и пассивную. Они перестали друг друга замечать.
Ей странным образом помогали диалоги с Мастером Шицу. Старик много и охотно говорил. Спроси его одно, а он тебе о другом — о том, что реакции человека есть индикатор того, что урок не пройден, что их — реакций — вообще не должно остаться, и тогда Лин недоверчиво изумлялась: