Вероника Мелан – Путь Воина (страница 41)
Курить она вышла на улицу.
Вышла. И долго не доставала из пачки сигарету — не могла заставить себя, потому что снаружи изумительно пахло. Умопомрачительно, терпко, густо и свежо. Блестел под каплями гранит, умылись монолитные стены; мир вокруг посерел и одновременно просветлел, стал чище.
Висело над горами низкое мягкое небо.
Белинда достала пачку. Повертела ее в руках. Положила обратно в карман, подставила лицо дождю и закрыла глаза.
Всего за два дня она совершенно отвыкла от свободного времени и теперь слонялась по монастырю, как отшельник. Время — его стало так много. Куда деть, что делать? Ума объяснил, что для того, чтобы «благодарить», не обязательно садиться в медитацию — достаточно просто думать об этом.
Лин забралась на верхний этаж и думала.
Куцо, как будто не совсем искренне, но все же благодарила за нынешний момент, за Миру, за то, что попала сюда — в Тин-До.
За прежнюю жизнь благодарить не хотелось — за те копейки, которые зарабатывала официанткой? За нудные, похожие один на другой дни? Разве что, за подругу, с которой иногда скрашивала скучные вечера. И уж точно не за Килли.
Мда, не густо.
И почему-то именно здесь, на пустом этаже, когда снаружи капает, а по коридорам никто не ходит, хотелось той самой тишины, которая никак не приходила на медитациях.
— Ты как-то спрашивай про еду, помнишь?
— Помню.
— Он рассказать лучше.
Она встретила их двоих — Уму и Лума на пути к столовой. До накрытого стола еще добрых полчаса; они остановились у огромной, расписанной орнаментом, колонны.
«Проси», — вспомнилось Лин про помощь. Наверное, надо попросить и теперь.
— Лум, расскажи мне, пожалуйста, про прием пищи. Я ем не так, как вы.
Уселись на низкий парапет, проводили взглядом двух монахов с кухни.
— Ты ешь, как все, — произнес Лум, и Белинда в очередной раз удивилась, насколько серьезен этот парнишка. Неужели он никогда не улыбается и не шутит? — Ты просто забрасываешь пищу в организм, но не ешь ее.
«Ем», — хотелось возразить Лин, но она промолчала, дождалась дальнейших объяснений.
— С пищей надо уметь взаимодействовать. Класть на язык, чувствовать ее вкус, текстуру, энергию. Чувствовать, хочет ли именно эту еду твое тело, нужна ли она ему. Тело тоже пробует еду на вкус — сообщает тебе, хочет принять или нет. Это целый процесс. Положить в рот и прожевать — это не съесть.
— Но… как научиться чувствовать? Это ведь, наверное, долго?
— Не долга, — добродушно вклинился Ума-Тэ и достал откуда-то круглый орешек. — Как думать, какая энергия у ореха?
Лин покрутила в пальцах жесткую гладкую скорлупу — название почему-то вылетело из головы.
— Я… не знаю.
Она привыкла не знать и признавать это. Устала стыдиться.
— Орех — решимость. Потому нам редка дают орех. Ученик должен умет набирать решимость сам.
— Ума прав. С помощью пищи можно балансировать не только физическую работу организма, но также эмоциональный спектр. Эмоции — энергия. Еда — энергия. Они влияют друг на друга.
— И патаму некоторые жрать, — Ума откровенно веселился. — Они хотеть стать счастливые, но не знают, что и как кушать. И кушать все подряд. Многа. Это сильно вредит тело.
— Верно.
Дождь лил, не переставая. Несмотря на молитвы, продолжали плакать духи. Из столовой донесся звон колокольчика — учеников приглашали обедать.
«Некоторые жрать все подряд. Многа», — это про знакомую Кони, которая каждое утро заходила к ним в закусочную, заказывала суп и салатик (для приличия), затем распалялась, просила второе. А после десерт — всегда три раза подряд. Три. Лин и сама периодически «падала» то на чипсы, то на шоколад, но чтобы каждое утро тройной пудинг, карамельный соус и девять шариков мороженого?
Вероятно, эту бабищу никто не учил «чувствовать» еду. Да и никого из них не учил, если честно. Существуй подобные курсы, Белинда записалась бы на них первой — лишним весом она не страдала, но балансировать эмоции едой не умела.
«Когда ешь, нельзя думать о чем-то, кроме еды. Еда впитывает мысли. Если говорить, думать о работе, читать или смотреть телевизор, еда не будет встречена ни телом, ни мыслями с радостью, и пользы принесет мало. Не сможет нормально перевариться, не отдаст то, что могла бы отдать, засорит органы. Чувствуй вкус, празднуй его, живи этим моментом».
«Если людям дать „праздновать“ без совести, логики и морали, они не смогут остановиться», — возразила Лин по пути к едальне.
«Как только язык больше не чувствует праздник, заканчивай есть», — просто и понятно пояснил Лум.
На тарелке лежали лапша, мясо и хлеб.
Мясо отдавало пряным соусом из трав, подлива пшеничной мукой, которая была в нее замешана, лапша ощущалась лапшой. И сколько Лин ни перекатывала ее на языке, ничего необычного не чувствовала. Но хотя бы жевала тщательно и теперь знала, почему за столом никто и никогда не разговаривал.
Монахи — значит, бедные, — так она всегда думала.
Но один богатый зал в монастыре нашелся. Не просто богатый — богатейший! И дело было не в килограммах позолоты, ушедших на его отделку, не в высоком куполообразном потолке, но в часах-днях-годах труда, вложенных в роспись каждого сантиметра крыши и стен. Зал был помпезным, сияющим, воистину потрясающим воображение.
И для Великой Молитвы собрались именно здесь. Собрались все: седые старцы, мастера рангом пониже, уборщики, кухонные работники, хранители свитков, настоятели, тренеры, послушники. И взялись за руки.
Никакого распределения мест не было и в помине — чистая случайность «кто кому достался». И слева Лин за руку держал незнакомый ей мужик средних лет с короткой стрижкой, некрасивым, но не отталкивающим лицом и в бежевом халате, а справа один из коллег послушников, чьего имени она до сих пор не знала. Самый высокий и долговязый.
Люди собирались в единый круг, не спеша, но и не мешкая. До тех, кто стоял напротив, метров пятьдесят; на полу удивительной красоты мандала — узор из множества лепестков, линий и точек.
Круг, наконец, соединился — все в сборе. Кто-то закрыл высокие сводчатые двери, присоединился к «хороводу»; вокруг стихло.
Лин нервничала — Ума обещал, что она все поймет на месте. Она, конечно, постарается, но…
И тут зал наполнился ровным низким звуком — кто-то из соседей запел. Звук нарастал, делался насыщеннее — нота звучала, вибрировала, отражалась от стен, набирала мощь.
Они поют, но она не знает мелодии… Черт. Ладно, будет просто плыть по течению, там разберется — или присоединится, или переждет.
Хоровод ожил — поочередно, передавая эстафету один другому, принялись поднимать и опускать сцепленные руки монахи — по кругу пошла волна. Ладно и светло запели. К песне присоединялись все новые и новые голоса — пели знакомые ей старцы и незнакомые мужи. Пели послушники. Каждый покачивался. Лин покачивалась тоже. Зазвучали слова.
Что петь, она не знала, но поняла, что растворяется в существующем хоре, что испытывает все меньше дискомфорта — настолько доброзвучно звучала песня. Пропала неловкость, пропала робость — осталось любопытство и благоговение. Речь не разобрать, но и не нужно — энергия, что шла от людей к мандале, а затем к потолку, ощущалась кожей.
Хор набрал мощь через минуту. Где-то (возможно, в ее воображении?), вторя ритму, бил на фоне гулкий барабан, тонко и ровно звучали трубы. Храм радовался.
Белинда радовалась тоже. Просветлело на сердце. Она смотрела в благословенные лица и пила доброту из глаз, словно нектар. А доброта была у всех. Раскачивался круг, раскачивалась она сама, передавала бегущую по колесу эстафету «волны», радостно сжимала чужие пальцы. Забылось, что незнакомцы.
Лучей, что лились из сердец, не было видно, но они были — она их чувствовала. То были лучи счастья, которыми люди делились с миром — говорили спасибо за себя, за жизнь, за близких, за все хорошее, что наполняло каждый их день. И в ее груди вдруг тоже исчезла заслонка — та самая, что мешала свету течь наружу. Открылось вдруг сердце.
И Лин — вот никогда бы не подумала, принялась радостно мычать вместе со всеми. Нет, не как фанатик, попавший под влияние момента, но как человек, искренне желающий присоединиться к прославлению жизненных благ. Ведь было хорошее, было! И за него в эту самую минуту хотелось сказать спасибо.
Все мощнее, все ярче бежала по кругу волна, все чаще вздымались и опускались руки, все громче, все красивее звучала песня. И пропала вдруг разница — между молодыми и стариками, между умными и глупыми, между всеми ними. Стерлись границы — в зале остались равные другу другу люди, желающие поделиться добром.
Храм пульсировал; будто дрожали и гудели стены, наполнялись светом и безмятежностью старые камни. Дождь? Может быть, снаружи, но не внутри.
Белинда никогда не испытывала подобного — себя единой с кем-то. Цепочка людей сделалась цельной — нет лиц, пальцев, нет раскрытых ртов — есть беспрерывный поток энергии. «Спасибо, спасибо, спасибо», — пела песня. «Спасибо», — излучали сердца. «Спасибо», — сияли души.
Ей хотелось купаться в этой энергии вечно, постоянно, утром и вечером. Каждый-каждый день, чтобы без перерыва…
Но… в какой-то момент трубы и барабаны в ее голове стихли, волна плавно унялась, голоса стихли. А свет в зале остался. Много света. Сияла позолота, волновались от счастья фрески, новым смыслом наполнилась каждая спираль узора мандалы на полу.