Вероника Мелан – Путь Воина (страница 16)
Куда? Когда? Надолго?
Вопрос жратвы вставал все острее — чудесные бутерброды Рианы кончились давным-давно.
Белинда вдруг поняла, что сейчас — вот прямо сейчас — она бы выпила. Хорошо, мощно — так, чтобы сразу забыться, чтобы не ощущать более странную звенящую пустоту в башке. Даже подселенец временно заткнулся — видимо, околел от осознания факта, что до монастыря она все-таки добралась.
«Так тебе и надо, засранец».
Да, выпила бы. Коньяка, портвейна, водки, спирта — не важно. Лишь бы не думать о непонятном прошлом — духах, разговорах, галлюцинациях — и о собственном туманном будущем. Выпила бы, чтобы отключиться.
И потому, когда в комнату зашел довольно молодой незнакомый парень, в руках которого дымилась тарелка с какой-то едой, Лин неожиданно для себя хрипло спросила:
— А вы тут пьете?
Одетый в длинную тунику и штаны незнакомец мигнул. Постоял несколько секунд, затем двинулся к кровати, поставил то, что принес, на низкую тумбу и удалился из комнаты — запер за собой деревянную дверь на скрипучих петлях. Кажется, глянул на нее укоризненно.
«Сам пидор!» — хотелось крикнуть ей вслед — взметнулось фонтаном чувство вины. Ну, подумаешь, спросила — а кто бы в такой ситуации ни спросил? Вдруг она имела в виду воду?
«Наверное, надо было поблагодарить. Б№я…»
Ну и черт с ними, со святошами.
Еда, еда, еда… А заснет она и так — заест пару таблеток обезболивающего ложкой супа и отключится до самого утра. Вот назло им и самой себе отключится.
Глубокой ночью в окно светила луна; Лин мерзла под одеялом. И, наверное, в первый раз в жизни не обращала внимания на то, что ощущает тело, потому как слишком много в этот момент чувствовала душа. Ровный и полупрозрачный бриз одиночества, выцветшее сожаление о том, что осталось позади, смутная и застенчивая надежда на что-то хорошее.
Ведь впереди еще может быть что-то хорошее? Далекое невидимое пока место, которое она когда-нибудь назовет домом: теплое кресло, ступеньки крыльца, вид занавесок сквозь закапанное дождем стекло… Своих занавесок. На той кухне, где ты сам повесил картину, где на полке в шкафу поставил любимую кружку, где под столом привычным движением босых ступней ищешь на полу тапочки.
Ведь это все не вечно — монастырь, незнакомые места, перемены. Ведь у каждой перемены есть начало и есть конец — тот самый конец, когда подруга-судьба вдруг скажет: «Присядь, передохни». И ты посидишь, никуда уже не спеша, с чашкой дымящегося кофе в руках, посмотришь, как на ветвях по утрам висят капельки росы, и, может быть, глубоко вдохнешь и ощутишь жизнь. Всю сразу в одном моменте — в одном дне, в одной минуте — за секунду всю жизнь.
Лин грустила и мечтала — ей было плохо и хорошо, как будто подсыхала старая рана, а вместе с ней отваливались от больного места и куски изуродованной кожи. Когда-нибудь нарастет новая. Обновится тело, обновится душа и жизнь. Неизвестно, здорово это или нет, но ничто не стоит на месте — завтра скрипучая дверь отворится вновь, и за ней обнаружится незнакомое лицо. Завтра ее ноги опустятся с кровати, обуют полусырые кроссовки, и путь продолжится — куда? Да важно ли.
Хорошо, плохо, тихо. Луна, тонкие облака, рассеянная светом звезд и не имеющая финального образа мечта. Холодные стены, свет лампад в коридоре, привычное одиночество.
Лин закрыла глаза.
Глава 5
Дряблые морщинистые руки, длинные узкие ногти, седые, как лунь, волосы, стянутые в три привычные хвоста, и длинный, полностью скрывающий ноги однотонный халат.
Если бы сидящий на коврике человек не шевелился, Белинда бы подумала, что перед ней однозначно восковая фигура — некий божок, которому местные приходят поклоняться утром и вечером — мол, помоги и защити, аминь.
Но нет — человек двигался. Сидел чинно, статно, на нее не смотрел, неспешно набивал из жестяной баночки табаком длинную изогнутую рожком трубку: аккуратно доставал большим и указательным пальцем по щепотке табачок, складывал его в углубление, с педагогической точностью утрамбовывал, а потом тянулся за новой порцией. И так раз за разом.
Комната оказалась маленькой. Не залой, не сводчатым холлом, не богато уставленной кельей — просто комнатой без изысков: пара расшитых гобеленов на стенах, два узких полосатых ковра на полу, на одном из которых сидел старец, на другом она; в углу чадили дымком воткнутые в горшок с песком тонкие палочки.
Наверное, снова «духи гнать». Или шут его знает, зачем еще.
Мастер молчал; Белинда нервничала — сидела на ковре неуклюже, совсем не так удобно, как подогнувший под себя ноги старикан, — чувствовала, как медленно, но неотвратимо немеет пятая точка. Ерзала.
Этим утром за ней пожаловал знакомый уже узкоглазый мужик в халате, сообщил, что «Великий Мастер ждать», после чего она, кряхтя, слезла с кровати и принялась с отвращением натягивать на ноги высохшие за ночь, но сделавшиеся вонючими и жесткими, как выброшенный в мусорный бак картон, грязные носки.
Но стирать носки было негде, и теперь она от всей души надеялась, что Мастер не учует неприятную вонь, просачивающуюся сквозь тонкие боковые сеточки летних кроссовок.
Мастер, кажется, не чуял — то ли от старости потерял нюх, то ли забивал всякий иной запах дурманящий аромат подожженных палочек, то ли ее будущий собеседник попросту приобрел с годами житейскую мудрость, и потому тактично молчал.
Пофиг. Вот только поговорить им все равно требовалось.
А табочок, тем временем, был забит, трубка прикурена; поплыл под потолок напоенный незнакомыми ароматами дым.
Она бы и сама курнула — для смелости и успокоения; беспокойство заставляло приплясывать пальцы и глазеть по сторонам. Разглядывая загадочные рисунки и символы на гобеленах, Лин не заметила, что Мастер вот уже какое-то время смотрит на нее.
— Здравствуйте, — тут же поздоровалась она поспешно, чтобы не молчать.
Может, к нему надо «О, Великий» или «Да будут долгими ваши годы»?
Человек на ковре у стены молчал. Изучал ее взглядом карих глаз — взглядом спокойным, застывшим, как гладь утреннего пруда, почти ненавязчивым. Неподвижное вытянутое лицо, жидкая, перехваченная посередине веревочкой белая борода, узкие, как и у остальных местных, глаза. В какой-то момент Белинде показалось, что человек этот смотрит не на нее — сквозь нее. И сквозь время веков заодно — абсурдная мысль.
— Вас привела к нам Мира.
Не вопрос — утверждение, — и Белинда вдруг выдохнула с секундным облегчением — больше всего она боялась, что старик будет беседовать с ней так же отрывисто и непонятно, как вчерашний провожатый: «Земля. Греть. Елки — пол. Мести».
Но повезло ненадолго — беспокойство тут же взметнулось вновь: как рассказать про Миру, про поход сюда, про его причины? Как доказать, что она вообще видела кого-то на мосту? Поверят ли? А вдруг к ней протянется морщинистая рука, возьмет за ладонь, а на поверхности той по закону подлости не проявится оставленный призраком рисунок? А он вообще должен быть им виден? Лично она сама его с тех пор не видела ни разу — очередная галлюцинация.
— Мира.
Белинда не знала, что еще добавить, а Мастер долгое время ни о чем не спрашивал — курил, созерцал гостью и совершенно, в отличие от последней, не волновался.
— Чем мы можем быть Вам полезны, странница?
Странница? Не самое плохое слово, по крайней мере, не обидное — Лин чуть расслабилась. Ее не погнали в шею, не попросили плату за постой и еду, не стали требовать детали встречи с мужчиной и женщиной в Ринт-Круке — хорошее начало. И, если повезет, относительно хорошим будет и продолжение — ведь ей только что предложили помощь.
— Я… — Белинда запнулась и, не зная, как пояснить собственные просьбы, почувствовала себя неуклюже. — Можно я останусь здесь у вас на несколько дней? Подлечусь?
Она вдруг поняла, что сморозила лишнего — а вдруг сейчас спросят, от чего подлечится? Хотя, синяки под глазами говорили красноречивей слов.
— Тело. Болит. Нет, Вы не думайте, я заплачу. И я не заразная.
«
— Можно?
Лин волновалась все больше, и пока ей не ответили ни да, ни нет, решила озвучить все просьбы разом — если уж погонят в шею, то хоть будут знать за что:
— И мне бы комнату потеплее, а? Без дыры в стене. Пожалуйста. А то ночью спать очень холодно. И носки бы постирать — сменной одежды нет. И поесть.
Нет, теперь она точно выглядела, как нищенка, дорвавшаяся до руки, протягивающей пару центов —
— Я заплачу, — повторила глухо и словно в пустоту. — Есть деньги.
Мастер с ответами не спешил, и Лин переполошилась с новой силой: «А сколько может стоить в столь экзотичном месте келья-люкс?» Вдруг у нее не хватит денег? Вот возьмут и запросят за постой с комфортом долларов пятьсот за ночь — и что? Останется на пару ночей? Нет, покатится колбаской вниз с холма в вонючих носках и голодная.