Вероника Мелан – Крутой вираж (страница 41)
Хмурый Мак оттолкнулся от косяка и уверенно шагнул через порог, оттеснив хозяйку квартиры внутрь. Закрыл за собой дверь, развернулся, сделал шаг вперед – утонувшая в полумраке и белом пеньюаре фигура попятилась.
Ночники не горели; комнату освещал лишь проникающий сквозь шторы свет с проспекта. За окном – плотная вечерняя синева, в помещении – и того темнее; две фигуры – мужская и женская – напряженно застыли друг напротив друга. Он в черной ветровке и плотных джинсах – она в прозрачном кружеве, он в высоких армейских ботинках – она босая, он бушующий огонь, спрятанный за внешней сдержанностью, – она готовая обнять его в любой момент податливая страсть.
– На чем ты уехала?
– На такси.
– В рваной майке?
Она чувствовала, как скрипят плотно сжатые зубы.
Мак злился на нее, на Лайзу. Ей почему-то стало хорошо.
– У меня в сумочке была запасная.
Он шагнул еще ближе – она попятилась; от гостя пока исходила такая агрессия, что на месте не устоять.
– Я просил тебя ждать меня в доме. В моем доме.
Лайза лишь улыбнулась в ответ, не стала спорить – просто ей хотелось, чтобы он приехал. Хотелось увидеть его напор, почувствовать его, вспомнить и с блаженством впитать.
Мак снял куртку, бросил ее в сторону, подтянул к себе стоящий у стола стул, сел на него.
«Как же он любит седлать именно этот стул. Надо будет приделать на него табличку „Мак“».
Какое-то время они смотрели друг на друга в тишине – оба знали, зачем он здесь, и оба не спешили, хотя сблизиться хотелось неимоверно.
– Хочешь, чтобы мы начали наши интимные отношения с того, что я отшлепал тебя по заду за непослушание?
Он всегда был таким: слушайся меня, подчиняйся мне, я думаю не за себя, я думаю «за нас». Сердце Лайзы вдруг окончательно растаяло, раскрылось и засияло, как в былые времена, – комнату затопила любовь.
Она стояла напротив него, не агрессивная, не скованная, мягкая и податливая, открытая.
– Может, начнем наши интимные отношения с поцелуя?
Спросила тихо – ей этого хотелось. Но в ответ услышала другое:
– Раздевайся. Я хочу на тебя посмотреть.
Она не стала роптать – просто развязала тонкий поясок на талии, позволила пеньюару соскользнуть с плеч – лечь у босых ног волнистой лужицей – и осталась нагой: ни трусиков, ни чулок, ни бюстгальтера. Два темных, выделяющихся на фоне светлой кожи соска и тонкая полоска волос на бугорке лобка – всё.
Мак дышал шумно, тяжело – его напряжение она ощущала так же хорошо, как и скользящий по изгибам ее тела взгляд. Казалось, этот взгляд касался ее щек, шеи, волос, груди, живота…
– Ты очень красивая.
Внутри все расцвело, задышало, запульсировало еще сильнее.
«Подойди ко мне, обними, дотронься».
Ее немой призыв был услышан: Мак поднялся со стула, отставил его в сторону и подошел близко – так близко, что она вновь дышала ароматом его кожи, силой его тела, сплетением энергий.
«Меня не помнит его разум, но, может быть, меня узнает его тело?»
– Очень. Красивая.
На этот раз ее коснулись настоящие руки – кончик пальца прошелся по ямочке под шеей, съехал вниз меж грудей, вернулся к подбородку, приподнял его:
– Хочешь омрачить мой рассудок?
– Нет.
– Хочешь. И уже это сделала.
И он поцеловал ее – так жарко, сладко и напористо, что у Лайзы задрожали ноги, – проник в ее рот языком, так что все мысли моментально исчезли и разум отключился. Ее руки принялись теребить туго застегнутый кожаный пояс.
– Сними…
Футболка оказалась отброшенной в сторону, звякнула пряжка, съехали под ноги джинсы; женские пальцы тут же проникли под трусы, сжались вокруг пульсирующего пениса, погладили мошонку, прошлись вверх-вниз по стволу, приласкали головку.
Огромный. Ее. Как же она соскучилась.
– Женщина, ты вынесешь мне мозг, – прорычал Аллертон.
– Я хочу поцеловать его…
– Позже!
Он не понес ее в спальню – разложил прямо в гостиной на полу, навалился сверху, добил остатки разума поцелуем сокрушительной страсти, подмял под себя, впечатал в пол, крепко сжал тонкие запястья – пресек всякие попытки к бегству – и прохрипел:
– Сегодняшняя прелюдия будет короткой, заслужила…
– Не надо прелюдий…
Он не мог не видеть, что она пребывала в крайней степени возбуждения – коснись, и разлетится в стороны: лоно набухло, сделалось чувствительнее оголенного провода, внутренняя поверхность бедер скользила из-за влаги.
Ее ноги раздвинули грубо – втиснулись между ними по-хозяйски, без права на протест.
– Додразнилась.
– Да, хочу, пожалуйста…
И он не стал томить – вошел не резко, плавно, чтобы не сделать больно, вогнал себя в нее до конца и на несколько секунд застыл, впитывая возбужденный стон, затем задвигался: сначала медленно, нежно, мучительно нежно, а после принялся наращивать темп.
И Лайза, закапывая пальцы в коротких мужских волосах и гладя мощную спину, вдруг краем сознания вспомнила, что она совсем забыла – забыла, какой ее мужчина горячий, тяжелый и прекрасный, забыла, каким огромным он всегда ощущался внутри, забыла, что можно вот так – ярко и, кажется, насовсем – растерять остатки мыслей, отпустить их. И теперь захлебывалась, вспоминая жесткую мужскую требовательность, нежную, но сокрушительную силу, напор самца-доминанта, который каждым движением, жестом говорил: «Мое, отдай!» Вспомнила, что, отдавая, она каждый раз получала в ответ много больше, всегда больше.
– Да, да… не могу без тебя, не могла…
Мак хрипел, покусывал мочки ее ушей, шею, сминал губы, властвовал – слова теперь неслись мимо, они были не нужны.
– Невероятно сладкая…
Он становился внутри нее все тверже, все объемнее, все распирал ее в стороны, двигался все методичнее, и Лайза поплыла – вышла, словно яхта, на ту самую финишную прямую, когда толчки вдруг сливаются в одно плавное скольжение вперед, к сочной точке. Когда назад уже не получится, потому что захватило невидимой рукой и тянет к себе, все ускоряясь, подводное течение, а дальше только пропасть и полет – взрыв энергии.
Он с ней. Он снова ее. Ее Мак внутри нее…
Этого ощущения хватило для того, чтобы она закричала под ним первой – изогнулась, словно пронзенная высоковольтной дугой, задрожала в спазмах, застонала сладко и побежденно и впилась ногтями в горячую спину. А следом за ней, едва впитав в себя стоны – каждую ноту ее податливости, – напрягшись всеми мышцами тела, на секунду будто окаменев, извергся и Мак – с рыком и хрипом выплеснул накопившееся, застыл, приподнявшись на локтях, и долго пульсировал не только между ног, но, казалось, и в самом ее сердце.
И только спустя долгие мгновенья он позволил себе медленно опустить опьяневшую голову, прижался носом к ее виску, обмяк и затих.
Она попросила: «Не уходи», – и он не ушел. Перенес ее на кровать в спальню и теперь лежал рядом – теплый, мягкий, расслабленный.
Ее.
Рядом с ней лежал ее Мак, а она гладила его по груди, по шее, по лицу, нежно водила пальцем по животу, прижималась носом к плечу. Ей хотелось сказать так много, ей хотелось сделать так много – прижаться и никогда больше не отпускать, ни сейчас, ни через час, ни под утро. Ей хотелось приготовить ему завтрак, причесать и приласкать перед уходом на работу. Ей хотелось перевезти к нему свои вещи, разложить их, как и раньше, в шкафах, улыбнуться и пообещать, что она будет ждать его вечером дома. Будет ждать. Как всегда. Очень ждать. Ей хотелось положить его руки себе на грудь и сказать: «Твое. Это все твое, насовсем».
Она любит его прямо сейчас – всего целиком. Она готова жить с ним, быть с ним всегда, делить с ним каждую минуту, слушать, понимать, утешать, радовать – смеяться вместе с ним и плакать вместе, открывать сердце и душу, изливать на него свою любовь.
Вот только как излить любовь на того, кто еще не разобрался в собственных чувствах? Лежащий рядом мужчина определенно почувствовал: то, что между ними произошло, – больше, чем связь, больше, чем секс, больше – намного больше. Он молчал, а она ощущала его глубоко запрятанное смятение: он испытал больше, чем ожидал, и, наверное, больше, чем хотел.
А ей хотелось плакать. От тишины, от нежности, от рвущих душу чувств.
Нельзя-нельзя, не сейчас. И слова о любви придется удержать внутри – проглотить и временно забыть, закрыть рот и надеть колпак на сердце, придется спрятать, чтобы лучи ее счастья не ослепили, не отпугнули.
Знакомый изгиб носа, губ, подбородка. Колкая щетина, теплая шея, коротенькие на висках волосы. Длинные ресницы, неулыбчивый рот и там, в голове, – острый ум, неподвластный ей, который невозможно запрограммировать по своему усмотрению.
Как хочется сказать и как страшно наткнуться на стену – а ведь до нее так близко, один шаг.
И Лайза просто лежала и обнимала его крепко и самоотверженно, будто в последний раз, когда не надышишься, не напьешься впрок – не хватит, лежала и знала: его придется отпустить снова. Любовь не держит, любовь дарит свободу – не накидывает петлю, не арканит, любовь всегда отпускает…