Вероника Мелан – Крутой вираж (страница 37)
– Всегда шел.
Он ослышался?
– Я говорю, что, скорее всего, ты был бы в нем неотразим.
«Особенно на голое тело», – улыбались хитрые синие глаза.
На эту провокацию Мак не отреагировал.
– Сосиски – это ладно, их любит каждый мужик, а как насчет музыки?
– Музыки? Легко! Ты любишь рок, но не всякий, а только мелодичный и с четким ритмом; иногда можешь послушать и что-то потяжелее, но недолго; поп терпишь, но не любишь. Думаю, чаще всего ты слушаешь музыку в машине, но никогда дома.
– С чего бы? Может, я, как ты, прыгаю по дому в шортах и пою в швабру?
– В швабру? – она залилась смехом. – Я не пою в швабру. У меня и швабры-то нету!
– Лентяйка?
– Сам лентяйка! У меня есть таз и тряпка.
– Старомодно.
– А твои швабры, поди, и подавно простаивают годами в кладовке. Купил и не пользуешься.
Точно, не пользуется. Потому что два раза в неделю убирать особняк приходит черноглазая и пухленькая мисс Далли.
– Ладно, поймала.
Глаза мисс Дайкин горели веселым огоньком – Аллертона, словно аппетитный кусок вырезки в мясном магазине, она рассматривала с удовольствием.
– Судя по твоим бицепсам, ты ходишь в спортзал. И занимаешься ты в нем часто. Хотя рискну предположить, что занимаешься ты не только в нем, но и где-то еще – твоя работа каким-то образом связана с физической нагрузкой.
«Нетрудно заметить».
– Ты не куришь, от тебя не пахнет табаком, но можешь в охотку затянуться пару раз сигарой – и тебе это идет. Вина почти не пьешь – очень придирчив к ним; предпочитаешь крепкие напитки и только тогда, когда уверен, что не за рулем. Каждое утро ты выстраиваешь себе жесткий график и сам же его ненавидишь, так как он не позволяет тебе проявить тщательно скрываемую от всех черту характера – тягу к безумствам.
– К безумствам?
– Угу.
– Это каким таким безумствам?
– Любым. Думаю, ты ненавидишь рутину и всегда подсознательно ищешь того, кто разделил бы с тобой жажду приключений. Но прекрасно, если нужно, держишь себя в рамках, легко прикидываешься скучным.
– Ты не психологом случаем работаешь?
– Нет, дизайнером.
– Одежды?
– Интерьеров.
Любопытно.
– У тебя есть твердые принципы, но характер противоречивый.
– Поясни.
– Ты любишь предсказывать наперед, но ждешь – жаждешь, – чтобы тебя удивили. Умеешь быть первым, но предпочел бы быть вторым, так как это дало бы шанс научиться у первого большему. Ты требователен к себе и остальным, но при этом легко прощаешь, если видишь, что человек оступился ненамеренно…
– Я нелегко прощаю, – прорычал Мак.
– Если веришь человеку, то легко.
– Только я мало кому верю.
– Это другой вопрос.
– Слушай, мисс, а хрустальный шар, в который ты сейчас смотришь, ты принесла с собой? Где он, куда ты его спрятала?
Лайза хохотнула и покосилась на собственную грудь.
– Только не говори мне, что у тебя их два…
– Да, я забыла упомянуть самое главное!
– Что еще?
«Мираж» и все его чумазые внутренности окончательно были забыты.
– Женщины!
– Что «женщины»?
– Твои предпочтения – вот где настоящая собака зарыта.
Аллертон распрямился, широко расставил ноги и сложил могучие руки на груди; его лоб блестел от пота – в гараже было жарко.
– Ты не можешь знать о моих предпочтениях касательно женского пола.
– А вот и могу! Стоит посмотреть на тебя, и все становится понятно!
– Да? – на красивом мужском лице застыла кривая улыбка. – И что же становится понятно? Расскажи-ка непросвещенному уму, какие там внутри кроются хитрые предпочтения. Блондинки? Брюнетки? Крутые бедра? Большая грудь?
– Не в груди дело и не в бедрах. И даже не в цвете волос.
– А в чем же?
– В другом! Ты – доминант, альфа-самец, властитель. Ты любишь, когда сильная и чувственная женщина добровольно подчиняется тебе, твоим приказам.
– Думаешь, я действительно любитель садо-мазо? Ошиба…
– Нет, не садо-мазо, но ты любишь владеть умом, телом, душой. Ты же весь такой – посмотри на себя: «Закинь руки над головой и не опускай их, пока я не скажу». Или: «Раздвинь ножки, и пусть они находятся в таком положении, пока я не прикажу сдвинуть…» Или: «Оставайся неподвижной, пока я глажу тебя там…»
– Так, я понял, хватит!
Лучше бы он стоял к ней задом, к этой чертовке, потому что теперь его член через брюки властно указывал: она! Пусть следующей, которая задерет эти чертовы руки над головой и не будет двигаться, пока он не скажет, будет Лайза Дайкин.
Вот теперь он действительно ее хотел – раскинувшуюся в его пыльном кресле, смеющуюся и притягательно-мягкую кошку с голыми пятками. Задрать бы окончательно сбившуюся набок юбку, отшвырнуть ногой подальше шпильки, чтобы не мешали, опуститься бы на колени и…
– А знаешь ли ты, мисс, – выдавливать из себя слова в такой момент было невероятно тяжело, – что не все разговоры одинаково полезны?
Она осознает, что не просто дразнит его, а методично водит по грани?
– Знаю.
Ее смех стих, на губах играла мягкая улыбка.
Какое-то время они вязко и напряженно смотрели друг на друга, и будь все проклято, если в этот момент Чейзер изо всех сил не пытался сдержать себя от безумного шага к креслу, в котором сидела Лайза Дайкин.
«Давай же, пожалуйста! Шагни навстречу…» – молилась Лайза мысленно, но при этом тщательно следила за тем, чтобы ничем не выдать своего желания. Подтолкни она Мака вздохом, жестом или хоть одним движением – и все, пиши пропало, тут же достигнешь обратного эффекта. И потому ее молитвы тщательно скрывались за выжидательно-загадочно-насмешливым выражением глаз, а улыбка стыла почти что вежливым равнодушием: мол, решение за тобой, не за мной. Тонкая игра.
Мак боролся с собой несколько долгих секунд, и все это время она старалась не смотреть на выступающий на его джинсах бугор – свою первую маленькую, но настоящую победу. А уж что именно скрывается под штанами в тесноте плавок, она помнила наизусть: каждую венку, каждый изгиб, плотность и толщину…
Все, сейчас у нее язык вывалится на плечо.
– В мастерскую… «Мираж»… отгонят… после обеда, – наконец выдавил из себя совладавший с импульсами тела механик, и Лайза едва удержала вздох разочарования. «Смог-таки, сдержался. Блин». – Там все заменят к завтрашнему дню, думаю, часам к пяти-шести, а если так, то я дам знать, чтобы ты подъехала, хорошо?