Вероника Мелан – Крутой вираж (страница 34)
Удивительно, но он отлично понимал ее без слов.
– И потому – да, я практически сразу понял, что приходить к тебе без веревки и скотча бессмысленно, так как ты меня в квартиру не впустишь.
«Понятливый какой. Гад и тиран!»
Мда, даже с ней молчащей легче не становилось. Ладно, продолжим.
– Тебя, вероятно, удивит другое. Знаешь, зачем я пришел?
«Знаю, – сверлил его гневный взгляд, – знаю! Ты пришел со своими чертовыми извинениями!»
– Именно, я пришел с извинениями. И так уж вышло, что, когда я желаю, чтобы меня выслушали, меня выслушивают – по-хорошему или по-плохому, тут уж как получается. Придется это сделать и тебе.
Она глазам не верила. Не верила, что это происходит с ней. В ее квартире находился Мак Аллертон – тот самый человек, которого она любила больше жизни и который только что ее… связал. Нет, что за гадостные повороты жизни, что за насмешки судьбы? Почему они не могут, как нормальные люди, начать с цветов и конфет, с интереса и любопытства друг к другу, пусть даже с пустых разговоров ни о чем? Почему надо сталкиваться лоб в лоб, как несущиеся друг на друга бараны? Почему не по-другому?
В тело впивалась веревка, запястья затекли, мерзли пятки; за окном вечерело. А он говорил. И говорил проникновенно.
– Я был груб. Я признаю это не потому, что меня вынудили извиниться, а потому, что грубость моя, возможно, не была оправдана.
«Возможно?»
– Да, возможно.
«Он меня слышит? Мысленно?»
Почему-то Лайза вдруг только теперь напугалась, что на ее обнаженной ключице гость разглядит контуры Печати, и тогда будут другие вопросы, совсем другие. Она скосила вниз подбородок и с облегчением обнаружила, что по неясной причине тату сделалось почти невидимым – так иногда бывало, – спряталось.
«Слава Создателю! Слава-слава-слава – Мак его не видит!»
– …Наверное, вчера вечером ты вторглась в мое личное пространство вовсе не для того, чтобы я посчитал тебя легкомысленной особой, а для чего-то другого, но я тебя недопонял. И поэтому я прошу у тебя прощения. Прошу его искренне, а не по принуждению, – думаю, это важно.
В этот момент она посмотрела ему в глаза – в те самые зеленовато-коричневые омуты, которые делались такими притягательными, стоило в них появиться мягкости, нежности и доброте, – и ощутила, как медленно и почти неохотно отогревается сердце.
Это ее Мак. Все тот же Мак. Способный признать ошибку, способный сказать «прости» – и да черт с ним, что для этого ему пришлось ее связать: уже не обидно, уже почти смешно. И пусть он говорит, пусть говорит еще – это важно, ей это очень нужно.
Сидящий напротив Чейзер на секунду склонил голову, посмотрел на ладони, вновь перевел на Лайзу взгляд.
– Да. Мужчины тоже ошибаются.
Сердце потеплело еще на градус; теперь не мешал даже скотч на губах – главное, не заткнуты уши; она бы слушала эту речь вечно.
Он хотел добавить что-то еще, но в эту минуту прозвучал дверной звонок, и Мак тут же напрягся, сформировался в стальной камень, прищурился:
– Ты кого-то ждешь?
«Му-му! – промычала Лайза, силясь произнести „лапшу“. – Лап-шу!»
Но Чейзер не понял. Второй раз он спрашивать не стал, скотч отрывать, впрочем, тоже; просто прошел в короткую прихожую, отпер замки и распахнул дверь.
На пороге стоял низкорослый, щуплый и узкоглазый парнишка с объемным и хрустким пакетом в руке. Увидев в дверном проеме гигантскую, почти вдвое превосходящую его по росту фигуру Чейзера, посыльный задрал голову и едва заметно просел в коленях, раскрыл рот. А стоило его черным глазам-уголькам наткнуться на сидящую в комнате связанную девушку – девушку-пленницу! – как ирашиец подобрался и моментально собрался дать деру.
Мак тут же поймал его за короткий галстук, притянул к себе и вынул из трясущейся руки бумажный пакет.
– Доставка еды? – спросил грубо.
Коротко стриженная голова дернулась вверх-вниз на тонкой шее; напомнив смыв в туалете, повторил движение и выступающий кадык.
Чейзер принюхался.
– Лапша?
Трясущийся ирашиец, галстук на шее которого затягивался все сильнее, нервно кивнул еще раз.
– А мы тут, – он жестом указал себе за плечо, – играем в садо-мазо. Тебя такое возбуждает?
– Н-нет.
– А нас – даже очень. Ты, в общем, иди, – в ладонь посыльного ткнулась бумажная купюра. – Вот только консьержа донимать жалобами не надо – сам понимаешь, старый дяденька, зачем ему потрясения? Так ведь?
– Т-т-так.
– Молодец. Иди.
Чейзер выпустил из пальцев галстук, убедился, что обтянутая фиолетовой шелковой рубашкой спина через секунду мелькнула уже у лифта, после чего закрыл дверь и поставил пакет у стены.
– Лапша, – повторил он задумчиво. – Лапша, надо же…
Лайза смеялась сквозь скотч. Над удивленным выражением лица Мака, над ошалевшей физиономией посыльного (наверное, теперь ее адрес навсегда включат в черный список), над ситуацией, которую так легко можно истолковать двояко. Садо-мазо! Конечно! Бедный мальчишка…
Чейзер вернулся на прежнее место, оседлал стул и взглянул на смеющуюся пленницу с застывшими в глазах веселыми искорками.
– Думаешь, он мне поверил?
– Ум-ум.
– Вот и я думаю, что не поверил. Так на чем мы остановились?
Она скользнула по его фигуре глазами: «Давай говори-говори, не останавливайся».
– Ах да, на моем извинении. Что ж, за вчерашнее я прощения попросил; преклоню теперь голову и за то, что повел себя после гонки как дурак – виноват, не ожидал, обиделся. В общем, высказался.
Лайза улыбалась сквозь скотч; морщины на ее лбу разгладились, в душе набухли бутоны готовых распуститься роз.
– И посему, раз уж я решил исправить ситуацию до конца, – продолжил Чейзер, – у меня остался только один вопрос: хочешь ли ты, чтобы я отогнал «Мираж» на починку сегодня? Или желаешь завтра привести его в мой гараж самостоятельно?
Лайза, не пытаясь этого скрыть, зажмурилась от удовольствия. Что? Не далее как этим утром она собиралась отказаться от предложенной помощи, собиралась чинить «Мираж» сама? А также собиралась дуться до последнего, ходить гордой и рычать «Не буду отвечать» на каждый звонок?
Она передумала!
Нет, конечно, она ни за что не будет больше «стелиться», да и вообще, кто сказал, что она не учится на своих ошибках? Но шанс заново побывать у Чейзера в гараже она ни за что не упустит, ведь это не только (что важнее всего) шанс на продолжение общения, но и шанс увидеть (что менее важно, но приятно) могучий торс обнаженного по пояс самого Мака Аллертона. А по этому зрелищу она определенно соскучилась.
– М-м-м-м! – радостно закивала Лайза и вновь забила пяткой по стулу. – М-м-м-м!
– Это, я так понимаю, ответ «да»?
– М-м-м-м!
– Отлично, осталось решить, на какой из вариантов, а там можно тебя и развязывать.
И они – гость и хозяйка – выжидательно уставились друг на друга.
Нынче мужчины извиняются иначе: в худшем случае мямлят нечто злое, мол, ты сама меня вынудила, неуверенно переминаясь с ноги на ногу, и, даже будучи прижатыми к стенке, стараются переложить вину за собственное скотское поведение на женщину. В лучшем случае они признают-таки ошибки, но делают это с помощью длительного стояния под дверью с дешевым или дорогим (тут все зависит от материального положения) букетом в руке, выпрашивают прощение с помощью выражения глаз как у побитого щенка или же засыпают дамский мобильник тысячью смс в сутки: «Дорогая, я был неправ!» – смайлик, поцелуйчик, снова смайлик, бьющийся лбом об пол…
Ни один из вышеперечисленных методов не сработал бы с Лайзой: ни тортики, ни подлизывания, ни примирительное «Ты ведь больше не злишься, красотка?», ни «Давай забудем», ни тонны смс и уж точно ни попытка переложить вину на нее.
И Мак это знал.
Как чувствовал он и то, что она совершенно не обидится на связывание, если услышит правильные и нужные слова, а такие он говорить умел.
Вот ведь чертяка…
Синева за окном уплотнилась; золотились шапки фонарей, колесили по дороге машины, пьянчужки ругались внизу у магазинчика, пытаясь решить бессмысленные философские вопросы. Вместо коротких шорт на ногах теперь были теплые и мягкие пижамные штаны, на плечах – короткий халатик.
Кожа горела. От веревок, от его прикосновений, когда развязывал.
Другой бы не посмел себя так вести – нагло, грубо, жестко, – а Мак смел.
Она млела от него. Потому что за беспринципностью скрывалась человечность, за наглостью – оправданный напор, за жесткостью – желание уладить конфликт. Веревки? Пусть будут веревки.