Вероника Мелан – Игра реальностей. День Нордейла (страница 29)

Вдруг потянет холодом в спину: «Для чего?»… И опустишь руки.

И он застыл снова. Сделался одеревеневшим внутри и в то же время хрупким. Человеком, который прошел свои пять шагов и навстречу которому никто не пришел. Один лишь ветер вокруг и пустошь.

– Не грусти, слышишь? – теперь он пил больше прежнего – мне бы радоваться. – Будет еще счастливая жизнь у тебя. Будет. И девчонка найдется не чернявая, но светленькая. И любить будешь сильнее прежнего…

Я завязала язык лишь усилием воли – сама однозначно перебрала.

«Черт, домой вернусь пьяная. И ладно».

Дальше мы поочередно прикладывались к портвейну почти в полной тишине; каждый думал о своем.

И лишь в самом конце, уже перед моим прыжком назад, Дэйн впервые повернулся и посмотрел на меня. Спросил заплетающимся языком:

– Слышь, а ты кто вообще? Я тебя не помню.

Спросил. Допил спиртное. И, не дождавшись моего ответа, заснул, уронив тяжелую голову на грудь.

(Ludovico Einaudi – Cache-Cache)

Интерьер старой развалившейся часовни пугал: облупившиеся камни, наполовину осыпавшиеся иконы, с которых смотрели выцветшие лица незнакомых святых, висящий на дальней стене деревянный крест. Перед крестом на постаменте стояла статуя женщины с младенцем на руках – аналог местной Девы Марии. Снаружи шелестел лес, росший вокруг старого кладбища.

Я сидела, полностью скрытая балюстрадой, на обветшалом балконе второго этажа и ежилась от дискомфорта. Мне совершенно не нравилось это место, этот лес, этот город и этот мир, так сильно похожий на мой собственный, – родной мир Баала Регносцироса.

Да, здесь так же, как у нас, верили в Бога и Дьявола, вот только существовало одно разительное отличие – демоны тут водились на самом деле. И один из них вскоре пожалует сюда для того, чтобы помолиться.

Дрейк ворочал мозгами всю ночь напролет. Сидел на краю кровати, не ложился, и бесконечно листал перед собой прямо в воздухе кадры из «фильма» – отрывки чужой жизни. Хмурился, шептал:

– Нет, не то… не пойдет…

Он искал «уязвимое» место в судьбе Баала. Точнее сказать, не «уязвимое», но поворотное – точку, на которую мы могли бы повлиять. И очень долго не находил. Изредка – я слышала это сквозь сон – костерил нашего Карателя, звал его то «упрямым бараном», то «чертовым лбом», – и мне даже спросонья становилось ясно, что подобных точек на просматриваемой карте мало.

То, что искал, Дрейк обнаружил только к утру, когда рассвет из сероватого превратился в бледно-золотой, и только тогда принял горизонтальное положение, позволил себя обнять. Все еще возбужденного и раздраженного, но худо-бедно успокоившегося.

Признаться, куда с большей охотой я бы прыгнула еще раз на войну к Аарону или вновь посетила мрачный и погрязший в драках и насилии Моррисон, нежели коротала минуты там, где за серыми стенами из видавшего виды камня взирали мшелыми боками на зеленый лес и синее небо кладбищенские кресты.

Но выбора мне никто не дал.

«– Говорить с ним бесполезно – он не мастер диалогов. И, если тебя пугал Рен, то Баал, пока не совершил Переход к нам, вообще почти невменяемый.

– Что же делать?

Конечно, было бы здорово просто подложить ему какой-нибудь занятный томик, как это было сделано в библиотеке со Стивеном, но наш демон (на тот момент точно) книг не читал. Этот вариант отпадал.

– Единственное место, где у нас есть шанс повлиять на события, – это часовня, куда он придет помолиться.

– Он молится?

– Молился. Один-единственный раз в жизни. Ждал знака свыше, но, как и все, кто приходит в церковь, не дождался. По крайней мере, осязаемого, – Дрейк предупредил тот вопрос, который отпечатался на моем лице. Пояснил: – Нет, я не говорю о том, что ответ на молитвы никогда не приходит – приходит. Но не мгновенно и уж точно не в церкви. У кого-то кармические изменения начинаются быстро, а для кого-то знак указующего перста и вовсе остается незамеченным, но люди никогда не видят отклика на свои молитвы, стоя под куполом эгрегора. И мы один-единственный раз должны это изменить.

„– Дети, вы знаете, как гондон на глобус натянуть?“ – вспомнился мне анекдот про нового учителя географии, пришедшего в шумный и непослушный класс.

– Нет, – ответили дети, – а что такое глобус?»

Лично я не знала о том, что такое эгрегор, но пояснять мне этого не стали.

– В своем настоящем прошлом – том, которое зафиксировано сейчас, – Регносцирос не пробудет в часовне и десяти минут. Произнесет мысленно слова, постоит, ожидая отклика, и уйдет разочарованный и еще более злой, нежели пришел.

– Так в чем заключается моя задача?

– В том, – ухмыльнулся Дрейк, – чтобы разочарованным он не ушел.

– Я что, должна буду стать указующим перстом «Господа»?

Мой любимый, кажется, откровенно издевался. По крайней мере, в глазах его читалось хитрое веселье.

– Примерно так.

– Смеешься?

– Нет, Ди, не смеюсь.

«Я обеспечу тебя дополнительной энергией, но твоя задача заключается в следующем: наполни часовню во время молитвы любовью. Так сильно, как можешь. Наполни любовью Баала, ту статую, на которую он будет смотреть во время произнесения мысленных слов, наполни пространство. Когда количество Света станет достаточным, пространство изменится – ты это почувствуешь. Это почувствует и Баал. Он сочтет это знаком и только поэтому задержится в лесу так долго, как нам нужно».

Вот, что сказал мне Дрейк перед тем, как отправить меня сидеть на грозящий обрушиться под моим весом балкон второго этажа.

Черт, лучше бы отправил обратно в грязный Моррисон к Декстеру. Там и то было спокойнее и уютнее, чем здесь – среди вечного и нетленного покоя тех, кто давным-давно покинул этот мир.

«Расслабься, Ди, это всего лишь часовня. Да, как в шотландских фильмах, да давно разрушенная, но пустая».

В том-то и дело, что пустой она не была – здесь, как и в любой другой церкви, пространство истончалось. Отсюда в небо уходил когда-то и кем-то намоленный луч – уходил к тому, кому адресовали просьбы о помощи – Богу. И оттого все становилось зыбким, эфемерным и неплотным. Здесь, среди холодных стен, все еще витали чужие мысли, и оставался след прихожан, ранее посещавших это место. Статуя местной Девы Марии хранила отражение печали лиц смотревших на нее людей.

И потому, несмотря на солнце за пыльными треснувшими стеклами, на синеву неба над деревьями, мне было холодно и неуютно.

«Наполни это место любовью» – легко сказать. Себя бы наполнить, чтобы не так страшно…

Все изменилось, когда вошел он – высокий человек с копной длинных черных спутанных волос.

Баал.

К тому времени, когда его подошвы зашуршали по раздробленным плитам, я успела отсидеть себе пятую точку и мысленно перебрать половину ругательств, которые помнила. Но, стоило услышать шаги, мысли улетучились. Переломный момент – максимальный фокус «Вкл».

Он вошел. Не быстро и не медленно – тяжело. Сделал пару шагов вглубь помещения, замер – как будто спросил самого себя: «Что я здесь делаю? Зачем?». Нервно мотнул головой, направился вперед.

Прошел половину пути до того места, где когда-то стоял алтарь, – так же, как и я, не нашел глазами скамей, остановился перед постаментом. Поднял глаза на статую Девы Марии с младенцем.

И я сквозь то самое истончившееся пространство вдруг почувствовала его – Баала. Всю его ненужность самому себе, ненависть, боль. И знала, что в этот момент он смотрит не на статую, но на свою мать, которая никогда не любила сына – сына-выродка, отпрыска демона, человека с половиной души.

Баал ненавидел людей вокруг и себя за то, что родился таким. Друзей, которых никогда не имел, любовь, которую никогда не испытывал. И пришел он сюда за тем, чтобы раз и навсегда убедиться, что ничего хорошего для него у судьбы в запасе не припасено.

«Да, – как будто говорил он, – я склонился на колени. Один раз. Пинай и ты тоже, Господи…»

И во мне состоящий поначалу из возмущения и сострадания, а после настоящей безусловной любви расцвел золотой шар.

«НЕПРАВДА, – мысленно зазвучало пространство. – ТЫ – ЧЕЛОВЕК. Прекрасный человек, чуткий, мудрый и сердечный». Я вдруг стала ей – его матерью, а заодно и той самой Девой Марией с младенцем – Настоящей Матерью всего сущего. Почувствовала, как ко мне пришел мой ребенок – брошенный и потерянный. Бесценный, родной и очень одинокий.

И раскрыла где-то внутри спящие глаза Сущность. Засияла золотым светом, распустила за спиной сверкающие крылья, обняла все вокруг: мужчину, стены церкви, старые иконы, чужие, почти растворившиеся желания и просьбы.

«Ты не один и ты любим, – говорила я мысленно, – ты родился цельным и уйдешь таковым. Не ищи подсказки тому, что очевидно: ты достоин любви. Ты мудр, чуток и добр. Ты – один на свете, и замены тебе нет…»

Мои слова звучали сквозь пространство и время, они звучали сквозь пласты воздуха и толщу невидимой воды – они шли от сердца к сердцу. А перед воображением моим текли, словно воды спокойной реки, кадры из чужой жизни: обнимающая мужчину с черной гривой стройная Алеста, добротный деревянный дом, утонувший в зелени, веселая девчушка с отцовскими кудряшками, названная Луарой, – другой мир, другая жизнь – будущее.

«Найдется та, кто полюбит тебя таким. Найдется твоя судьба, и родится у тебя дочь…»

Слова не звучали, но они были светом, чувством, золотой пылью. Они были временем, предрекающим прекрасное, ласковой рукой для того, кого никогда не ласкали.