Вероника Лесневская – Ненужная мама. Сердце на двоих (страница 41)

- Поздно. Отдохнем не раньше, чем отправим всех троих во взрослую жизнь, - выпаливаю, не заметив, что подсознательно присвоила себе Алиску. И ее отца. Объединила нас всех в одну семью, будто так и должно быть.

Смеемся с Гордеем вместе. В унисон.

Осекаемся, переступив порог, но, судя по настороженному выражению лица папы, он все слышал. Ничего не говорит, а лишь окидывает нас долгим, просвечивающим насквозь взглядом. Переключается на подбежавшую к нему Алиску, подхватывает ее на руки и усаживает на колени. Малышка подбирается вся, ковыряет цветастую юбочку маленькими пальчиками, стеснительно опуская голову. Двойняшки, бросив разорванную коробку, ревниво наблюдают за гостьей, покусившейся теперь и на их деда.

- Замечательная девчушка. Вот тебя я в семью охотно принимаю, - с добрым смешком обращается он к раскрасневшейся Алиске, а после косится на Гордея, словно намекая, что его – нет. И тот считывает немое послание, мрачнеет мгновенно. Впивается пальцами в мое плечо, словно оставляет свои метки, как дикий зверь, и не хочет отпускать, но, когда я вздрагиваю, нехотя убирает руку.

- Пап, давай обедать? – зову преувеличенно бодро. Пытаюсь смягчить их противостояние легкой, теплой улыбкой, но они хмуры и непробиваемы, как две скалы.

Мне категорически не нравится настрой мужчин – детской войны хватает с лихвой, чтобы еще отвлекаться на взрослую. Лучше пусть займут рты едой, чем руганью и взаимными претензиями. Я слишком люблю их обоих, чтобы принимать чью-то сторону, поэтому в случае скандала не испытаю ничего, кроме боли.

- Пойду проверю, как там наш гусь с яблоками в духовке поживает, - уловив мой намек, папа пересаживает Алиску на диван, потрепав по растрепавшимся хвостикам, вручает ей куклу из пакета, а сам шагает в сторону кухни.

Поравнявшись с Гордеем, неожиданно и резко останавливается, будто забыл что-то. Оборачивается и, укоризненно покачав головой, по-отечески похлопывает его по плечу, как заблудшего сына. Наклоняется, быстро шепнув пару слов, которые я не успеваю различить, и уходит.

- Все нормально? – взволнованно уточняю у задумчивого Одинцова.

Кивает, не вдаваясь в подробности, и переключается на детей.

- Па, ма, - зовет наша самая старшая, не справившись с упаковочной бумагой. – Па-ма-ги, - четко выговаривает по слогам, вкладывая в известное слово новый смысл. Кто же еще поможет, если не родители?

Вместе мы принимаемся разворачивать подарки. Алиска с Виолой сначала не могут поделить кукол, но после долгих уговоров все-таки садятся играть вместе. Старшенькая идет на уступки, а младшая наконец-то принимает сестричку. Рус держится особняком. Забирает плюшевого интерактивного медведя на батарейках, игрушечный набор юного врача – и устраивается на коврике чуть поодаль от нас, чтобы Гордей не подсматривал. Однако отвергнутый папочка все равно украдкой следит за сыном с тоской и затаенной надеждой.

- Вы поладите, - успокаиваю его, считывая все переживания без слов, и провожу ладонью по зажатому плечу. – Характер… - набираю полные легкие, чтобы на одном выдохе выдать: - твой.

- Ты слишком добра ко мне, Вика, я этого не заслуживаю, - горько усмехается, накрывая мою руку своей. Поглаживает пальцы.

«Потому что люблю», - проглатываю неуместное признание и, вспыхнув до корней волос от собственных мыслей, решаю оставить его ненадолго с детьми. Сославшись на то, что хочу помочь отцу с обедом, я покидаю гостиную.

Когда возвращаюсь, то чуть не выпускаю тарелки из рук, удивившись представшей перед моими глазами картине.

Гордей свободно устроился прямо на полу, согнув одну ногу в колене, в окружении детей. Девочки обложили папочку кукольными принадлежностями, крохотными платьицами и разноцветными резинками, а сами прижались к его бокам с двух сторон, устав от игр. Напротив – сосредоточенно пыхтит Рус, склонившись над растрепанным медвежонком. На шее у него – игрушечный стетоскоп, а на коленках – медицинский чемоданчик. Вокруг валяются лохмотья пухового наполнителя, батарейки, оторванные этикетки. Видимо, наш любознательный мальчик в очередной раз решил посмотреть, что у игрушки внутри. Он так все в доме перепотрошил – ни ругань, ни уговоры не помогают.

- Хм, сынок, надеюсь, это была операция, а не вскрытие, - задумчиво тянет Гордей, а у меня сердце млеет от его ласкового «сынок». Усмехнувшись, он поднимает несчастного мишку, ставит батарейки на место, поправляет липучку. - Патологоанатомов у нас в роду, насколько я знаю, нет…

- Значит, будут, - гремит голос отца за спиной. Он неспешно обходит меня и несет ароматного гуся к столу, ставит блюдо четко посередине. - Не такая уж плохая специальность. Единственный врач, который не несет груз ответственности за здоровье и жизнь человека, - продолжает размышлять вслух, и каждое его слово хлестко бьет по Одинцову, как безжалостная оплеуха со всей силы. - Ему не надо принимать роковое решение, которое может как спасти, так и разрушить чью-то судьбу.

- Может, вы и правы, - выдыхает Гордей, облокотившись о колено. И добавляет, будто сдаваясь: - Видимо, не ту профессию я выбрал.

- Не говори так, - строго осекаю его, передаю стопку тарелок папе, а сама подхожу к Гордею со спины. - Ты спас моего брата, - опускаюсь рядом, уложив ладонь между его лопаток. Нежно веду по спине вниз, чувствуя каждый позвонок под пальцами. Одинцов слишком напряжен, будто каменный истукан. Смягчается от моих прикосновений, но ненадолго.

- Садитесь за стол, обед остынет, - бурчит отец, а я лишь слабо ухмыляюсь. Сейчас он похож не на заслуженного врача страны, а на вспыльчивого ревнивого родителя, который переживает за дочь.

* * *

Не замечаю, как в домашних хлопотах пролетает оставшаяся половина дня. Вечером мы все, уставшие и измученные малышней, собираемся в беседке на улице. Рассаживаемся на подушках, укутываемся в пледы. Папа беседует с Гордеем на медицинские темы, я не вникаю. Лишь бы не ссорились. С трудом борюсь со сном, забравшись с ногами на широкую скамью. На свежем воздухе после насыщенного дня у организма садится зарядка. Кажется, не только у меня…

Алиска засыпает на коленях у Гордея, прижавшись к его торсу, пока он жестикулирует руками, активно объясняя что-то отцу. На малышку папин голос действует как колыбельная. Пока любуюсь ими, двойняшки возятся рядом со мной, забираются под плед, ощупывают меня ладошками, и я слишком поздно догадываюсь, чего они хотят.

- Ма, титя! – громко командует Русланчик, пока Виолетта молча находит мою грудь и зарывается носиком в декольте.

Становлюсь багровой от смущения. Слушаю внезапно повисшую тишину, чувствую на себе пронзительный взгляд Гордея, но сама стараюсь не смотреть на него. Неловкая ситуация. Наверное, к таким откровениям наш папочка не готов.

- Я пойду двойняшек уложу, - подрываюсь с места и, взяв за руки полусонных детишек, веду их в дом. Спину буквально прожигает огнем, и я знаю, кто так пристально смотрит нам вслед.

- Я разбужу Алису, и мы поедем, - скованно произносит Гордей, с бархатной дрожью и хрипотцой. - Спасибо за гостеприимство.

- Сядь, - рявкает на него отец. Притормозив на извилистой тропинке, я оглядываюсь, чтобы пресечь на корню его очередную попытку поссориться. Однако он продолжает совершенно другим тоном, добрым и заботливым: - Я постелю вам в гостиной. Нечего ребенка на ночь глядя по городу таскать. Пусть спит дома.

Дома…

Папа все-таки принял их на подсознательном уровне. Не каждый гость получает такое приглашение. Дом у нас только для родных.

Широко улыбаюсь, со спокойной душой оставляя моих мужчин.

Закрывшись в спальне, переодеваюсь и готовлю детей ко сну. Как только прикладываю их к груди, оба сразу засыпают. Это, скорее, добрая традиция, чем необходимость. Но я не спешу прерывать ее, наслаждаясь нашей тонкой связью. Материнство досталось мне дорогой ценой – и я пытаюсь продлить каждое мгновение, проведенное с малышами.

Осторожно укладываю Руса и Виолу у стены, чтобы случайно не скатились, когда будут крутиться ночью, а сама остаюсь посередине большой двуспальной постели, повернувшись на бок, лицом к ним. Половина матраса позади меня остается свободной, однако за ночь двойняшки успеют «попутешествовать» по всей площади – им только волю дай. Вспоминаю, как они с первого дня жизни вопили в ограниченном пространстве коляски или кроватки, постоянно тянулись ко мне, поэтому пришлось подстроиться, чтобы хоть изредка отдыхать с ними.

Прикрываю глаза, убаюканная сопением малышей, мягким шумом и тихими перешептываниями, доносящимися из гостиной. Улыбка трогает мои губы от осознания того, что там, за дверью, Гордей с Алиской. Родные…

- Мам, хотю с тобой, - пробивается тонкий голосок сквозь затуманенное дремой сознание.

Спросонья не сразу понимаю, что происходит. Слышу топот маленьких ножек, ощущаю, как слегка проминается и пружинит матрас, чувствую тепло внизу живота. Часто моргаю, опуская взгляд.

- Алисонька? – ошеломленно лепечу.

Обняв меня за бедра и уткнувшись лицом в пупок, она устроилась с нами на постели. Как недостающее звено единой цепочки. Как деталь пазла. Частичка мозаики. Теперь картинка становится полной.

Мне ее не хватало…

- Папа тебя не потеряет? – ласково шепчу, накрывая рукой ее макушку и перебирая пальцами распущенные волосы. С любовью окидываю взглядом детей. Мои крошки, все втроем уместились. Лишь бы не пинали друг друга посреди ночи.