Вероника Касс – Когда по-прежнему сбываются мечты (страница 34)

Звук бьющегося стекла внезапно заполнил помещение, незнакомка обернулась на него так же, как и все присутствующие в зале, включая меня.

Только я перевела взгляд, как увидела ошарашенную девчушку, смотревшую на меня буквально с открытым ртом. Секунды три до меня доходило, что все посетители, обратившие внимание на звук, проследят и за взглядом официантки. Я сделала медленный шаг назад, затем еще один и, почувствовав спиной дверную ручку, сорвалась с места, надеясь, что меня все же не успели заметить.

Мне нужны время и тишина! Мне нужно обдумать увиденное!

До своей квартиры неслась сломя голову, как будто за мной гналась стая бешеных собак, и даже после того, как я прикрыла дверь и некрасиво плюхнулась попой на пол в коридоре, меня не покидало это ощущение погони. Руки дрожали, легкие жгло при каждом вздохе, я и не заметила, когда успела так запыхаться. Вот тебе и хваленая выносливость оборотней.

Весь день я металась по квартире туда-сюда, забыла поесть и, так толком ничего и не осмыслив, просто вырубилась, сидя в кресле.

Наутро ломило каждую косточку, а шея не поворачивалась в левую сторону. Я не знаток в этом деле и не такой специалист, как Мари, но догадаться, что привело меня к такому плачевному физическому состоянию, не составило труда. Я не оборачивалась с тех самых пор, как мы спарились с Игнатом. Я не выпускала свою волчью суть наружу, боясь, что та, не спросив меня, побежит к своему волку, а я буду не в состоянии ее удержать.

Умылась холодной водой, пытаясь разогнать сон, и не смогла. Вчера я так ничего и не решила, но сегодня четко поняла, что зря сбежала. И пока желание поговорить и все прояснить не пропало, я наскоро собралась и поспешила в кафе. Там желудок напомнил мне о том, что я почти сутки ничего не ела, и я заказала завтрак: сырники, вкуса которых так и не ощутила. Бездумно жевала пищу и ждала…

Но прошел час, потом два, завтрак перетек в обед, а того, кого я так ждала, все не было и не было.

Я уже отчаялась ее дождаться, когда та самая девчушка, разбившая посуду, подошла к моему столику и протянула записку.

«Через пятнадцать минут. На лавочке в сквере сразу за рестораном».

Я смяла записку в кулаке и прикрыла глаза. Что за шпионские игры?! Гордость то и дело сверлила в голове мыслями «откажись, не иди никуда!» И возможно, я пошла бы на попятную и сбежала домой, так и не дойдя до условленного места, но вовремя вспомнила об отце. Для него это важно!

Оставила деньги и поспешила на выход. Когда вошла в сквер, сердце ухало где-то в ушах от накрывшего меня с головой волнения.

Мария Назимова сидела на скамейке в том самом цветастом шарфе и смотрела в одну точку. Она была серьезна и задумчива и сейчас уже не казалась такой юной, как вчера.

Я прибавила шагу и плавно села рядом, но Маша так и не повернулась. Мы обе молчали. Не знаю, как она, а я просто не представляла, о чем мы можем говорить. Такие родные и такие чужие, близкие и до невозможного далекие.

– Потрясающее сходство. – Все же она первой нарушила установившуюся тишину. Ее голос был звонким и мелодичным и абсолютно не похожим на мой.

– Я тоже, мягко говоря, в шоке, мне, конечно, говорили, но я не представляла, что настолько.

Моя собеседница резко повернулась и уставилась на меня своими светло-зелеными глазами, яркими, необычными, миндалевидной формы. Очень красивыми глазами, неужели у меня такие же?

– Ты знаешь кого-то, кто со мной знаком?

И столько неподдельного удивления в голосе и глазах. Как там говорится: шок – это по-нашему?.. Вот это сейчас про меня.

И как понимать ее слова? Она же не думала, что я до скончания веков буду жить в детском доме и меня никто из родственников не найдет, или что?

– Почему ты так удивлена? Отец меня все же нашел, правда, совсем недавно.

Назимова прикрыла глаза, и ее лицо исказила судорога, будто бы ей было больно. Неужели тоже не может забыть отца?

– Надо же, – тихо прошептала она, – ты знакома со своим отцом, а я нет.

Маша грустно улыбнулась и опустила голову. Она начала чертить носками балеток незаметные узоры на асфальте и всерьез увлеклась этим занятием, потому что так и не пояснила мне, что же она подразумевала под своими словами. Минуты шли, и я потихонечку закипала, чувствуя, что еще чуть-чуть – и мой мозг разлетится на части.

– Что ты хочешь этим сказать? Я тебя не понимаю, честно.

Я устало опустила лицо на сложенные ладони. Черт, мне же это совсем все не нужно.

– Я ничего не помню до родов, да и сами роды, в общем-то, тоже.

«Не может того быть!» Я вскинула голову и уставилась на мать, которая по-прежнему смотрела на свои ноги.

– Как это? – До меня и вправду с особым трудом доходило, что же такое она говорит.

Назимова откинулась на спинку скамейки и, прикрыв глаза, четко произнесла:

– Еще раз повторяю. Я не помню ничего, что было до девятнадцатого августа тысяча девятьсот девяносто седьмого года, с двадцатого августа и по начало сентября помню все обрывочно и довольно туманно.

– О господи! Но как же так? Стоп. – Мысли в моей голове сменяли одна другую. – Ты же приходила в интернат, в котором я жила, отдала мне кулон, я знаю.

По старой привычке схватила пустоту на шее чисто в успокоительных целях, кулона не хватало.

– Да, и что? – Она наконец-то посмотрела на меня, в ее глазах не было ни капли раскаяния.

– Как «и что»? Почему ты меня не забрала? – Самый страшный вопрос сорвался с моих губ необычайно легко, но сердце тут же замедлило свой ритм в ожидании ответа.

– Я не могла.

– Это все, что ты можешь мне сказать?

– А что ты хочешь услышать? Слезливую историю о том, как тяжело мне жилось? Или что?

– Я хочу понять! И то благодаря отцу, если бы не он, я бы и на метр к тебе не приблизилась. – Слезы потекли, давно я не плакала. Ну сколько можно быть такой размазней?

– Он здесь?

– Кто?

– Отец, – тихо, почти шепотом спросила она, – знает, что мы встретились?

– Нет, просто он до сих пор тебя ищет по всему миру, наверное. А я бы и палец о палец не ударила ради человека, который меня бросил за ненадобностью. Но знаешь, – протерла ладонями щеки и шмыгнула, – недавно он меня убедил, что тебе нужно дать шанс, ведь мы не знаем, что же с тобой приключилось. И я дала, знаешь, дала! Хотела выслушать тебя, задала мучавший меня практически всю жизнь вопрос, но ты не желаешь на него отвечать. – Я беспомощно взмахнула руками, и слезы потекли с новой силой. – Просто не хочешь…

– Я даже не знаю, с чего начать, прости!

Ее голос дрожал, и я наконец-то обратила на нее внимание: она тоже плакала. Не так сильно и горько, как я, но невозможно было не заметить ее похожие на океан глаза, полные слез.

Сама не понимая, зачем я делаю то, что мне совсем не нужно, потянулась к ее руке и крепко ее сжала.

– Яна, я смотрела на тебя тогда, ты была уже такой большой. А я по-прежнему оставалась сущим ребенком. Я не хотела ломать твою привычную картину мира, не знаю, что тебе сказать… Я испугалась брать на себя такую ответственность. Мой муж был против, да что там, он так и не узнал, что я тебя нашла. Это он тебя так далеко запрятал, что я еле нашла, он бы не дал нам обеим спокойной жизни.

Она говорила как-то сумбурно, и я практически ничего не поняла.

– Мама, – слово, слетевшее с губ, с неясной легкостью, – успокойся, пожалуйста, и расскажи все по порядку. Что ты помнишь достаточно хорошо?

То, как я к ней обратилась, ее проняло. Она вздрогнула, собралась с мыслями и начала свой рассказ:

– Начало сентября девяносто седьмого. Первое, что почувствовала, – жажду, жутко хотела пить, а следом пришла боль. Выламывало каждую косточку, каждый сустав. Тогда-то я и поняла, что ничего не помню, ни как меня зовут, ни кто я. В голове не было никаких воспоминаний, кроме горячки, которую я пережила, странных картинок, леса, мохнатых черных лап, больничной палаты, плача ребенка, врачей, потом женщины, постоянно заставлявшей меня что-то пить. В общем, одна сплошная каша.

Она замолчала, видимо, слишком глубоко погрузилась в воспоминания, и я, взяв на себя смелость, поторопила ее.

– Так что же все-таки случилось?

– Я знаю только со слов бабы Регины. Она говорит, что мы вместе с ней ехали в поезде, я суетилась, постоянно оглядывалась по сторонам и вздрагивала при виде каждого проходившего мимо нашего купе человека. Короче говоря, чего-то боялась, а потом началось. Меня начало трясти, лихорадить. Сначала она подумала, что это роды, но потом заметила, как у меня прорезываются не человеческие когти. – Маша набрала побольше воздуха в легкие и, переведя дыхание, продолжила. – Мне очень повезло. Баба Регина еще по молодости слышала об оборотнях, сразу все поняла и совсем не испугалась. Меня сняли с поезда на ближайшей станции и повезли в роддом, потому что попутно еще и схватки начались, – она опять всхлипнула, – в общем, были очень стремительные роды, что для обычных людей за гранью фантастики. Час-полтора, и как только ты появилась на свет, я сразу же обернулась. Баба Регина говорит, что даже послед еще не вышел и меня и зашить-то не успели.

– А что кулон? – Я была уже даже не в шоке, я просто охреневала.

– Когда меня готовили к родам, его сняли. – Мария покачала головой и начала заламывать руки. – Не знаю, почему я не обернулась в процессе родов, а только потом. Баба Регина думает, что волчья сущность все же оберегала ребенка, не знаю. Еще раз повторю, мне очень повезло с бабой Региной. Если бы не она, точно бы отправили на опыты и пристрелили, да и ты не факт что выжила бы. Ее сын оказался очень влиятельным человеком, и она ему еще в поезде позвонила. Он, конечно, не успел приехать вовремя. Врач и акушерка, что принимали роды, с визгами повыбегали из палаты, заперев меня с тобой внутри. Хорошо, что баба Регина от них не отходила и не позволила никому ничего рассказать. Наверное, в этом ей помог ступор, в котором женщины оказались. А потом, – она опять тяжело вздохнула, и прикрыла глаза, – приехал Алексей, он со всем и разобрался. Меня усыпили и вывезли к нему на дачу, тебя оформили как отказницу и отправили туда, где никто не найдет, а тех женщин, что принимали роды, как ни прискорбно, он вовсе устранил. И все лишь потому, – она недобро усмехнулась, качнув головой, будто прогоняя наваждение, – что ему стал интересен феномен моего оборота, а потом он увидел фотографию в моих документах и как говорит: «Снесло башню нафиг!»