Вероника Иванова – Узкие улочки жизни (СИ) (страница 79)
Я ведь уже понял, как тебя можно опознать. И другие медиумы поймут, если успеют. Я мог бы научить их и подсказать, но… Зачем трепыхаться? Через час или день Джека Стоуна на свете не станет, а новорождённый голем вряд ли будет испытывать угрызения совести и прочие душевные муки, даже если ему прикажут убивать.
Вот скажи ты, что в любой момент можешь вернуть меня прежнего, вот тогда стоило бы испугаться. Но ты не сможешь. Ты возьмёшь чистое сознание, наполнишь его тем, что тебе угодно, и в моей голове больше не останется свободного места. Ни для чего.
Я не боюсь. Я просто устал. И мне чертовски хочется спать, это верно. Хочется так сильно, что, пожалуй, больше не буду бороться со сном. Эй, ребята, если кто-то желает меня спасать, делайте это прямо сейчас, иначе опоздаете!
А в следующую минуту я едва не поверил, что мои собственные мысли обрели силу вторгаться в чужие сознания, потому что дверь подвала открылась. Собственно, изнутри засова на ней и не было, так что мой похититель мог только забаррикадировать проход, но не запереть, а прилагать усилия к перетаскиванию тяжёлых мешков, видимо, показалось погонщику чужих мыслей занятием недостойным, поэтому на пути девушки, шагнувшей через порог, не оказалось ни малейших преград. Если не считать самого чернявого маньяка. Впрочем, новый персонаж, явившийся пред моими очами, тоже вызывал сомнения в нормальности.
Невысокая, поразительно хрупкая, можно сказать, кожа да кости, девушка явно происходила родом с Востока, причём совсем не Ближнего. Бледная кожа цвета подсохшей пенки на топлёном молоке, узкий разрез тёмных глаз, прямые, невероятно густые и даже на вид жёсткие чёрные волосы до плеч, подстриженные строгим каре с длинной чёлкой, нос, не выступающий вперёд, как у европейцев, а словно приплюснутый. Но всё это, как и облегающий костюмчик, похожий на спортивный, и даже кобура на поясе были вполне в рамках обыденности, а вот шейное украшение… Вернее, я только на первый взгляд решил, что это украшение, а присмотревшись, ужаснулся.
Шею девушки плотно облегал терновый венец. Ну да, совсем такой же, как у Христа на распятиях, только сделанный, по всей видимости, из медицинской стали. И шипы, похоже, были заточены на совесть, потому что в тех местах, где они касались кожи, виднелись яркие пятнышки крови.
— Он здесь, — бесстрастно сообщила девица в микрофон изящной гарнитуры, закреплённой на левом ухе.
Чернявый сплюнул в сено под своими ногами:
— Дрянь… Ты всё-таки меня нашла.
— Вы знаете правила: без резких движений, без попыток давления. — Равнодушие в голосе вновь прибывшей осталось прежним, зато её рука обзавелась пистолетом. Дамским, разумеется, но вполне убойным.
— Иначе что? Застрелишь меня?
Ответа не последовало, видимо, девица чего-то ждала, сосредоточенно-равнодушно держа чернявого на мушке. И дождалась.
Он вошёл в подвал неторопливо, как человек, знающий себе цену и привыкший получать заслуженные почести хотя бы в виде уважения. Высокий мужчина, чуть сутулящийся, но скорее от возраста, тянущего к земле, чем по старой привычке не выделяться на общем фоне. Морщинистое лицо, особенно когда я смог увидеть его в профиль, напомнило мне своим внутренним благородством портреты венецианских дожей. Но больше всего удивляло не появление благообразного старика, а его облачение. Строгий чёрный костюм с белой полоской на воротничке. Он что, священник? Настоящий?
— Ай-ай-ай, Родерико, как же надолго ты нас покинул… А мы уже соскучились по тебе. Пора домой, мальчик мой.
— Магистр так хочет меня видеть, что послал своих лучших гончих? — скривился чернявый. — Можете передать ему: я не вернусь.
— Полагаю, это решать не тебе, Родерико. Ты самовольно оставил приход и не подавал вестей о себе почти полгода. Что ты делал всё это время? Пора дать отчёт.
— Угадай сам, если ты так умён, как о тебе говорят!
— Я не гадаю там, где под рукой есть факты, — спокойно возразил священник. — Зачем ты ввязался в убийства, мальчик мой? Ты желал сражаться? Так что мешало тебе подать прошение магистру? И твоя страсть нашла бы себе достойное применение.
— Я просил, и ты знаешь об этом, старикан! Просил… Но он отказал мне. Улыбнулся и отказал.
— Значит, такова была воля Господня.
— Не Господня, а его воля, только его! — зло выкрикнул мой похититель. — Он решил, что лучше знает, кому какой путь предначертан? Так вот, свой путь я выбрал сам. Сам! И доказал, что могу пройти по нему!
— И ты ушёл слишком далеко, — с тихой скорбью, словно завершение молитвы, произнёс старик.
— А я не собираюсь останавливаться! Я понял, в чём заключается предназначение таких, как мы! Нам суждено править этим миром, а не прятаться по щелям. Править! Ты понимаешь, что это значит?
Священник посмотрел на чернявого с искренним сожалением не только во взгляде, но и в грустной улыбке.
— Теперь и я понимаю, почему магистр отказал тебе.
— Это же так просто, править! — Маньяк воздел руки к потолку. — Если Господь подарил нам такую власть, разве не самым смертным грехом будет отказываться от неё?
Старик покачал головой, тяжело вздохнул и повернулся к чернявому спиной, показывая, что разговор окончен.
— Эй, не отворачивайся! Я хочу видеть твои глаза, когда… — Последовал судорожный взмах рукой, указывающий в мою сторону. — Когда этот человек умрёт.
О, мы передумали обзаводиться домашним питомцем? Ну конечно, сейчас речь идёт об отстаивании некоего права на личную свободу и самостоятельность, а в таких делах все средства хороши. Особенно заёмные.
— Тебя я заговорить не могу, твоя маленькая дрянь тоже приняла меры, а вот он совершенно беззащитен!
Меры? Имеет в виду шипастое ожерелье? Но как оно способно помочь? Оно всего лишь причиняет пульсирующую боль, возможно отвлекающую на себя часть мыслей, но этого ведь слишком мало, потому что основная угроза снаружи. Впрочем, если знать, что любая боль, помимо той, что причиняют шипы, будет заведомо наносной, злоумышленной, её можно разделить, идентифицировать и уничто… Стоп. На такое способен только тренированный медиум. Так, значит, эта девица…
«Мы коллеги. Но знакомиться не будем. Некогда».
— Магистр велел доставить меня обратно? И наверняка ведь живым? Да, живым! И я могу делать всё, что захочу, а ты не посмеешь меня остановить!
В следующее мгновение я почувствовал нарастающее давление внутри черепной коробки: лишённая каких-то осмысленных образов и форм волна собиралась накрыть моё сознание и погрести под собой. Наверное, в эту атаку чернявый вложил все имеющиеся силы, и она ужасала своей слепой и притом поразительно быстро и верно находящей дорогу мощью. Но я не успел по-настоящему испугаться, потому что гул внутри моей головы нарушился громким хлопком вовне, хлопком, эхом отразившимся от каменных стен подвала, многократно усилившимся и победившим штормовую волну в состязании голосов…
Девица вернула пистолет в поясную кобуру. Священник ласково провёл ладонью по пелене чёрных волос:
— Спасибо, Арису. Ты, как всегда, ловишь мои мысли на лету.
— Я тоже выбрала свой путь, мио падре. — Она прижалась к груди старика, став похожей в эти мгновения на маленькую беспомощную девочку, а не на опытного и невозмутимого убийцу, каким, судя по всему, и являлась. — Давным-давно.
— Это хороший путь, миа кара.
— Мне всё равно, какой он, хороший или плохой, пока мы идём рядом.
Тут девица, приподнявшись на цыпочках, дотянулась до губ священника и запечатлела на них совсем не детский и не дочерний поцелуй, а тот с видимым удовольствием ей ответил. Захотелось кашлянуть или каким-то другим способом привлечь к себе внимание, но действие релаксанта пока не желало заканчиваться. Ничего не имею против проявления на людях искренних чувств двух влюблённых, но антураж разыгрывающейся сцены мешал и растроганно всплакнуть, и получить удовольствие от зрелища.
— А вы поспите, молодой человек. Посмотрите хорошие сны, а этот забудьте… Если захотите. А если не захотите… — Священник обернулся и лукаво подмигнул мне: — Обсудим всё это в следующий раз.
Конечно. Непременно. Но сначала я как следует отосплюсь, потому что держать глаза открытыми больше нет сил. Никаких.
Крохотная площадь, окружённая островерхими домами. Аккуратно выложенная, чуть ли не любовно отполированная брусчатка. Вывески лавок ярки, сами по себе даже аляповаты, но не выбиваются из общего образа маленького городка в предгорьях Гарца. Кажется, он называется Гроттмюле? Если верить местной газете, именно так.
Часы на башенке ратуши, выглядящей такой же игрушечной, как все остальные здания, пробили полдень, и снова наступила сонная тишина. Всё правильно, в подобных местах городской рынок работает с раннего утра, а потому часам к десяти-одиннадцати весь товар, привезённый с окрестных ферм, уже распродан, домохозяйки разошлись по своим владениям, отцы семейств отправились кто на муниципальную службу, кто на частное предприятие работником и хозяином в одном лице. До семи часов вечера, как сообщает расписание междугородних автобусов, здесь ловить нечего. Если вообще можно поймать что-то вроде такси. Впрочем, куда мне торопиться? Я сейчас в положении ничуть не лучшем, чем Ева, долго не решавшаяся вернуться в салон в новом для себя качестве.