Вероника Иванова – Один человек и один город (страница 8)
– Расслабился?
– Потом будет видно.
Пластиковая обивка салона встретила нас привычной волной специфического аромата, поначалу вызывавшего чуть ли не тошноту и довольно прочно въедающегося в одежду, кожу и волосы. Но в этом и состоит особый шик: нести на себе запах богатства. На зависть всем.
– Это был последний раз.
Не знаю, зачем сказал. Прозвучало то ли печально, то ли жалобно, и Хэнк констатировал:
– Последнее время у тебя все… последнее.
– Так получается.
Кажется, что песчинки в стеклянных колбах, отмеряющие мою жизнь, почти все благополучно скатились вниз. Осталась какая-то мелочь, и только. А когда она тоже доберется до узкой перемычки, настанет… Момент перевернуть часы?
– Она попрощалась?
– На свой манер, наверное. Сказала, что моё время истекло.
Хэнк усмехнулся:
– И с Магдалиной успел поссориться?
– Я не обижал её. Ни разу.
– Верю. Но хоть однажды делал что-нибудь обратное?
– Ты о чем?
Спортивный «родстер» вырулил на камино Анилья, и ход машины сразу стал гораздо мощнее.
– Разве тебя не учили обращаться с женщинами? Нельзя только брать, нужно и отдавать. Иногда.
– Ей и так отдали достаточно сенаторских денег. Наверное, даже с премиальными.
– Эх…
Несколько минут он молчал, следя за дорогой и показаниями приборов, чтобы удостовериться в переходе двигателя на магнитный режим.
– Ты не пробовал забывать, что сеньора работает? Не пытался посмотреть на неё просто как на красивую, умную, талантливую…
– Шлюху.
– Фрэнк!
– Она ведь шлюха. Да, нужное дело, не спорю. Щедро оплачиваемое. Но оно не из тех, что допускаются к упоминанию в приличном обществе.
– Конечно, ты прав. Со своей точки зрения.
– А с твоей?
Глядя на Хэнка в профиль, невозможно точно определить выражение лица. Особенно в такие минуты, когда все черты замирают.
– Я уважаю женщин.
– Всех подряд?
– Да.
А я вот – нет. Может быть, потому что мою маму тоже можно отчасти назвать…
– Они дарят нам жизнь во всем её великолепии.
– Однажды.
– Ошибаешься. Сначала впервые, а потом – бесконечно. До самой смерти.
Романтик. А может, на него просто пагубно подействовала юность, проведенная с выводком сестер. Или же…
– Ты что, влюбился?
Улыбается. Уголком рта.
– Не обязательно влюбляться в человека, чтобы любить весь мир.
У меня так не получается. И наверное, не получится никогда.
– Тебя подвезти к самому дому?
– Не обязательно. Лучше пройдусь от ворот.
– Как хочешь. - «Родстер» остановился у пограничного столба между имениями. - Жаль, что все это подпортило тебе настроение. Правда, жаль.
Речной песок тонко захрустел под ногами, когда я выбрался из машины.
– Ничего, так все равно должно было произойти.
– Фрэнк!
– Что ещё?
– Я собирался подождать до праздника, но… - Он протянул мне маленькую лакированную коробочку. – Лучше подарю сейчас. Вдруг это принесет тебе удачу пораньше?
Медальон на черном бархате: человечек в окружении латинской надписи.
– Твой святой. На счастье.
Счастье, тоже мне! Безумец[6], все отдававший людям – какой пример можно с него взять? Но вещица дорогая. И явно сделана на заказ.
– Давно придумал?
– В нашей семье есть такой обычай: на день совершеннолетия передавать опеку от родителей ангелу или святому. Они справляются не хуже родственников.
Я тоже улыбнулся. По крайней мере, попробовал.
– Спасибо.
– Увидимся!
Хэнк всегда спешит, потому что везде и всюду кому-то нужен. Но никогда не уходит раньше, чем удостоверится, что его душеспасительные послания добрались до места назначения. А мне и вправду стало легче. Немного.
Медальон показался холодным только в первый миг соприкосновения с кожей, а потом уже вовсе не ощущался на теле, как будто стал с ней одним целым. Наверное, он и со стороны смотрелся хорошо, но я застегнул пуговицу рубашки, пряча изображение святого от чужих глаз.
Имение сенатора кишмя кишит прислугой и охраной лишь в те мгновения, когда сам хозяин находится дома, а в остальное время огромный парк выглядит совершенно безлюдным и почти диким, особенно если пройти напрямик, мимо меланхоличных игуан, а не держаться главной аллеи. Свежая сочная трава не слишком хорошо сочетается с обувью? Ну и пусть. Почистят. Надо же лентяям отрабатывать жалованье, на которое сеньор Линкольн, прямо скажем, не скупится? Плохо только, что ноги сами собой выходят на привычный маршрут.
– Братик!
Пузатая мелочь полюбила эту беседку ровно с начала моих каникул и словно нарочно располагалась под ажурными сводами именно в те минуты и часы, когда мне требовалось душевное уединение. Сегодняшний день, увы, тоже не стал исключением. Хотя если вспомнить, сколько сейчас времени, Генри полагалось бы принимать второй завтрак, а не болтаться с книгой так далеко от дома.
– Ты что здесь делаешь?
– Мама сказала пойти.
Выпроводила подальше, то есть. Интересно, зачем?
– Не скучно одному?
– Я читаю!