Вероника Иванова – Один человек и один город (страница 102)

– Теперь знаешь?

Она посмотрела на гладь воды, уходящую к горизонту.

– Я бы умерла?

– Не в этот раз. Но… Могла бы. Хорошо, что сенатор все-таки спохватился.

– Он добрый человек.

Он дурак. Полный и абсолютный. Ладно, даже если оставить в покое его идею с облагодетельствованием, все остальное никакой критики не выдерживает. Нашел, кому довериться! Неужели нельзя было отбирать участников лотереи иначе? Действительно, наугад? Просто проходя по улице, тыкать пальцем в первый попавшийся дом? Нет, придумал схему, которая быстренько превратилась в преступную!

А ведь все эти трупы на вашей совести, сеньор Линкольн. Были и останутся. Навсегда. Каково вам жить дальше с таким грузом?

– Доброта закончилась.

– И больше не будет тех карточек?

Неужели расстроилась? Точно.

– Что, трудно расставаться с мечтами?

– Да я даже не успела ещё… помечтать.

Врушка. Наверняка всю прошлую ночь напролет представляла, как бы жила по-новому.

– Ладно, неважно. Все равно, пора забыть. И чем скорее, тем лучше.

– Зачем забывать? Это же… Это было здорово! Как в сказке.

– Дело твоё.

– Забыть – просто, - уверенно заявила Лил. – Р-раз, и отрезало, как не было. Только резать надо себя. По кусочкам. Если все подряд забывать, ничего не останется. Вот тут.

Растопыренная ладонь легла на плоскую грудь.

Резать, говоришь? Может, мне придется так и поступить. Однажды. Вооружиться ножиком поострее и начать строгать что-то где-то внутри. Потому что помнить становится все бесполезнее и бессмысленнее.

– Почему ты так сказал? Там, с этой женщиной?

– Что сказал?

– Про свою жизнь. Что не будешь жалеть.

– Потому что это правда.

– И… и обо мне? И обо мне тоже жалеть не будешь?

Всхлипнула. Сорвалась с места, хлопая сандалиями по дощатому настилу.

Топ-топ-топ, все дальше и дальше в ночь.

«Ты же меня знаешь, Таша, я фантазировать не умею. От слова «вообще». Я и в детстве сказки слушать не могла – не понимала, о чем в них речь идет, так что не сомневайся, не придумываю. Ни словечка. Я как раз из кафе возвращалась, в полном расстройстве чувств… Да-да, высказала недовольство по поводу обслуживания. Да, в очередной раз. Кто б ещё меня при этом слушал! Так вот, поднимаюсь, выхожу из лифта, а он – мне навстречу. Не лифт, человек! Я его частенько в коридоре встречала, только хоть убей, не помню, в какой он конторе работал. Да и неважно. Хотя… Что дальше? Я иду. Он идет. Друг на друга. И в упор меня не видит, уж думала: столкнемся, но в последний момент отвернул. К балкону завернул. И вид у него при этом был… Да не у балкона! Не перебивай, а то ничего не расскажу. Плохой у него вид был. Я потому и задержалась. Прическу поправить, туфлю. А он к самому краю подошел и говорит, отчаянно так: «Я умею летать». Думала, он себя настраивает, знаешь, тренинги эти дурацкие… Уже уходить собралась, а он возьми и шагни. Да, прямо туда, где ничего нет. И – стоит. В воздухе. Стоит, руки в карманах держит. Я, наверное, ахнула или охнула, потому что повернулся ко мне и снова повторил. Что летать умеет. А я смотрю, и в голове только одна мысль крутится, что нельзя так. Не бывает и быть не может. И тут он прямо мне в глаза вдруг заглянул. А потом дернулся всем телом и как рухнет… Да, прямо вниз. Метров триста летел. Его ложечкой с мостовой собирали. Сказали, что обычный прыгун. То ли день у него не задался, то ли девушка бросила. Я, конечно, при полиции промолчала, мало ли что? Только психиатра мне ещё не хватало по расписанию! Но было оно. Не то, чтобы летал, висел просто. Верил, что висит. И знаешь, Таша… Мне почему-то кажется, что не взгляни мы друг на друга, так и висел бы до сих пор. Или улетел куда вместе с птицами. Увидел он что-то не то, вот и сбился. А что именно, даже представить не могу…»

– Не берет.

– А?

– Не берет, говорю.

– Чего-чего?

– Напор слабый, вот чего! Сейчас добавлю.

Штуцер дернулся, как живой, вырываясь из рук, зато струя, ударившая в кузов, мигом отслоила особенно цепкий шмат грязи.

Помывочный день, будь он неладен. С одной стороны, вроде и забот никаких: болтаться по городу не надо, сиди себе во дворе, балуйся с водой. А на деле – все та же работа. И закупориваться приходиться чуть ли не плотнее, чем на давешних реакторах, потому что летит от машины всякая разная мерзость. И лицо под прозрачным щитком потеет в два счета. Так, что ручьи текут. Соленые и едкие.

– Ну вот, пошло дело!

Хозе сидит на управлении. Как самый опытный работник из нас двоих. И как полный засранец, конечно. Мог бы и сменять меня, хоть через два часа на третий.

Где Лил шлялась остаток ночи, я так и не узнал. Потому что особо не стремился. Может, ушла к себе домой, может, отправилась к старой приятельнице. Самое главное, что её отсутствие не вызывало волнения.

При первом рассмотрении это казалось неправильным. Ведь молодая девушка, одинокая, практически беззащитная, если не считать фантазий о колдовстве. Чужих, естественно. Останавливающих на полпути. Но все равно, позыва встать и побежать следом за обидчивой капризулей не возникало. Ни на мгновение.

А потом, в какой-то момент я понял: так и должно быть. Лил – часть этого города. Родная, привычная, неотъемлемая. Она дома везде, куда бы ни пошла. Не говоря уже о том, что прекрасно знает каждый закуток и в случае чего…

– Сеньор Франсиско Ллузи?

Это меня зовут или показалось? Шум воды сжирает все остальные звуки. Хозе, в ответ на мой взгляд, пожимает плечами. Ну да, ему же тоже ни черта не слышно.

– Сеньор Франсиско?

Похоже на звон в ушах. Скоро там перерыв-то? Не хватало ещё оглохнуть.

– Франсиско!

О, почти в самое ухо гаркнули.

– Ну чего там ещё?

Когда держишь какой-нибудь инструмент, нельзя об этом забывать. Иначе случается… То, что случается.

Удар был точечный. И точный. Прямо под пышную грудь.

Не думаю, что напор воды был достаточно сильный, чтобы сбить Долорес с ног: скорее, упала от неожиданности. Показав всему двору кружева… м… Она что, носит панталоны? В такую жару?

– Сеньора!

От моей руки начальница зло отмахнулась. Поднялась сама, вымокшая, растрепанная, разъяренная.

– Я тебе это припомню, Ллузи! Крепко-накрепко!

– Да в чем дело-то было?

Все, ни слова больше, одни жесты. Как у регулировщика. И удаление восвояси, с гордо поднятой головой и обещанием казней египетских любому, кто посмеет посмотреть в её сторону.

– Сеньор Франсиско Ллузи?

Когда моечный аппарат стараниями Хозе затих, стало понятно: в ушах вовсе не звенело. Голос такой был у паренька в форменной курточке курьерской службы.

– Да.

– Распишитесь в получении!

Конверт был маленьким. Даже поменьше того, что сенатор вручил тогда Лил в лимузине. На габариты визитки. Собственно, внутри она самая и обнаружилась. Знакомая до боли.

Пластиковый прямоугольник с мерцающей голограммой. Личная печать сенатора Санта-Озы. А на обратной стороне – несколько слов, написанных от руки. Его почерком.

– Это чего такое?

Хорошо, что я выше Хозе по меньшей мере на голову: коротышке через моё плечо не заглянуть.

– Неважно.

– Любовная записочка? А от кого? Я угадаю? От той горячей сеньоры?

– Угу.