Вероника Иванова – Комендантский год (страница 78)
Но как бы то ни было, смотреть жутковато, потому что у каждой фигуры явно свой собственный маршрут, и никто не сворачивает. Казалось бы, должны сталкиваться, ан нет: едва намечается пересечение, кто-то один из подъезжающих к этому "перекрестку", просто останавливается. И добро бы, скажем, вперед постоянно пропускали дам или более высоких чинов, на крайний случай "помеху справа" использовали в качестве правила… Нифига. Уступить дорогу мог кто угодно. Любой участник движения в любой момент.
– Что с ними случилось?
– Ась?
– Почему они все так странно двигаются?
– Эх, хорошо быть генералом!– напел Вася
– Да причем тут… Театр марионеток этот откуда? Раньше ведь ничего такого не было.
– И эгоцентриком тоже неплохо быть.
– Варс, я серьезно.
– Я вроде тоже.
Он всегда и все переводит на личности. Вернее, на личность. И даже если согласиться, что половина проблемы возникает по моей вине…
– Что они вытворяют?
– То, о чем ты их попросил. О, простите, оговорился! То, что вы приказали, господин комендант.
– Я всего лишь хотел увидеть жизнь. Вашу. Обычную. Без должностных инструкций. А мне показывают какой-то настольный хоккей.
– За что боролся, на то и…
– Варс!
– Это жизнь и есть. Обычная. Ну, учитывая обстоятельства. Тебя бы в какой-нибудь столичный театр привести, вот была бы потеха!
Он что, тоже просьб теперь не понимает? Разучился?
– Варс.
– Чегось?
– Почему все эти люди перемещаются по свободному пространству как по лабиринту?
Наверное, мне удалось-таки взять или суровый, или просто вконец отчаявшийся тон, потому что Вася наконец сменил гнев на милость и пояснил:
– Так фонит же.
– Фонит?
– Поле. Сигналы, конечно, слаботочные, но если собрать вместе больше трех источников, начинается цепной резонанс и…
– А по-человечески?
Он вздохнул.
– Есть несколько слоев. Внешний– для общих коммуникаций. Внутренний– для себя любимого. То, что между, работает по необходимости, или на туда, или на сюда. Наружу периметр можно расширяется сколько угодно, без проблем, а вот внутрь сжимается не особо. У каждого он, конечно, свой, но в общем случае– расстояние вытянутой руки. И пока чужое поле находится дальше хоть на волосок, все в порядке.
– А если приблизится?
– Тогда возможны варианты.
– Какие?
– Головная боль. Тошнота. Рвота. Судороги. И так далее, со всеми остановками.
– Хочешь сказать…
– У вас такого разве не было?
– Чего?
– Чтобы неприятно становилось, когда кто-то слишком близко оказывается?
– Ну… Иногда.
– Потом будет заметнее. В следующем поколении или через одно.
– Это из-за контура?
– Агась.
– И оно всегда так?
– В смысле?
– Каждое мгновение? И нужно постоянно соблюдать дистанцию?
– Ничего сложного. Оно ж на автомате делается.
Нет, не люди они вовсе. Микроволновки. Точнее, радиотелефоны. Бытовая техника с плохим экранированием. Сборочного цеха только единого нет, судя по всему. Или все-таки есть?
– Но как вы тогда вообще…
– Спариваемся?– хихикнул Вася.– Да получается как-то, время от времени. Сами удивляемся.
Наверное, кто-то из партнеров терпит другого. А может, оба, что было бы, конечно, честнее. Но одно дело– продолжение рода, для него пары контактов хватит, а у них же, насколько понимаю, и семьи имеются. Живут вместе, то есть. Годами. Неужели вот так же шугаясь друг друга по всему дому?
– И оно никогда не проходит?
– Что?
– Это… Неприятное. Когда кто-то рядом, ближе, чем надо.
– Привыкаешь.
– И больше никак?
– Да больше ничего вроде и не надо. Или ты сейчас о чем-то другом говоришь?
Я бы сказал, если бы мысли так не путались.
Поля, волны, диффузия, интерференция. Логично. Разумно. Но должно ведь быть что-то ещё, правильно? Чувства. Взаимность. Взаимодополняемость. Хотя бы на физическом уровне. То есть, на электромагнитном.
– А так, чтобы… ну… когда вторая половинка или вроде того?
Кажется, Вася устало потер переносицу.
– Чтобы как шестеренки зацеплялись?
– Ну да. Например.
– И чтобы раз и на всю жизнь?
– Разве это плохо?
– Это утомительно.
– Но…
– Нет у нас таких ограничений, Лерыч. В прошлых жизнях разве что, немного похожее наблюдалось. Давным-давно. А потом все выправилось и нормализовалось.
– То есть, никакой любви?