Вероника Иванова – Argumentum ad hominem (страница 85)
– Уходи.
Интересное предложение. Особенно с морально-этической точки зрения. Оставление в опасности – не самый хороший диагноз в любом послужном списке.
– Пятница. Вечер. Пробки. Они… не успеют.
Да ладно. Не настолько уж все плохо. Кровь почти не просачивается сквозь одежду, значит, зажать удалось. Сердцебиение, насколько могу судить, довольно ровное, и если все останется таким, как есть, скорая вполне…
Если только он не истечет совсем другой субстанцией. Той, которую не потрогать.
Я ощутил эти ручейки не сразу. Наверное, потому что привык либо к равномерно насыщенному полю, либо к фокусированному пучку, а тут больше походило на растрепанный край неподшитой брючины, растопырившийся ниточками. И ниточки эти, одна за другой, медленно отрывались и падали. В никуда.
Если бы можно было его заставить сосредоточиться и направить их ко мне, я бы не упустил ни одной. Но дядя Портер, даже цедя сквозь зубы свои откровения, ни разу не взглянул на меня. То ли брезговал, то ли винил, то ли… Да какая разница?
А они все утекали и утекали, струйки его песни. В отличие от крови: та не особенно торопилась покинуть рану и гораздо благодарнее принимала моё прикосновение, обещая дождаться медицинской помощи.
Вопрос лишь в том, что важнее, сохранность тела или цельность духа. И кто закончится первым, просто живой человек или песенник. А если вдуматься, да ещё повспоминать, как Леонард Портер гордится своим даром… Такая потеря убьет его не хуже пули. Исключительно морально, конечно, но гораздо вернее. И окажется на руках у племянников и Дарли использованный… Нет, нехорошо так думать. Постыдно. Особенно, когда все в руках…
Ну да. Именно.
В руках.
Если мне не прекратить это песнеистечение, я могу попытаться хотя бы его замедлить. Вопрос, как.
Отключить его сознание? Не вариант. Он и сейчас уже где-то между реальностями, судя по мутному взгляду. Возможно, именно поэтому все так и происходит. Потеря контроля. Ну да, шок от боли и всего прочего плюс растерянность, вот и брызнул во все стороны. Значит, нужно попробовать затормозить процесс. Замедлить все, что способно двигаться, хотя бы на физическом плане. И достаточно будет отключить только поврежденный участок. Вместе с легким. Но это ничего, есть ещё второе. И пока сердце качает кровь…
О том, что самому тоже придется существенно замедлиться, я подумал позже. Вернее, осознал уже по факту, когда ладонь, вжатая в простреленную грудь, стала ощутимо терять чувствительность, тепло и вообще жизнь. Зато взгляд дяди Портера постепенно начал проясняться. Вот только времени на другие неотложные дела оставалось все меньше и меньше. Например, на песенника, зависшего над столом.
Старикан, в отличие от того, кого я пытался спасти, смотрел на меня, не отрываясь. И в этом взгляде, что называется, царило одно-единственное чувство. Чистейшее обожание. Словно я был предметов всех мечтаний или что-то вроде того. Выглядело это крайне дико и ещё более непонятно, поэтому подумалось правильным спросить:
– Что-то хочешь мне сказать?
Наверное, выражаться нужно было точнее, но поскольку я внутренне уже настроился на разговор, для старика мои слова стали чем-то вроде разрешения. Чтобы тонкие губы выдохнули:
– Мейстер…
Опять это странное прозвище? Ну да ладно.
– Вы пришли ко мне…
И тут, по ноткам исполненной надежды в голосе, стало понятно: меня приняли за кого-то другого.
– Вы позволили…
Пробить себя гарпуном. Дал лишку, кстати. Можно было ограничиться куда менее глубоким… э… проникновением. Не очень-то приятно ощущать где-то под ребрами песенное острие.
Зато старикан, похоже, кайфует. И ещё его придыхательное «позволили»… Допуск к телу так повлиял? Видимо, большая редкость в местных кругах и только по праздникам, если доставила столько восторга.
– Зачем ты стрелял?
Если бы первый приказ отменился, он явно бухнулся бы на колени. А так только слезы потекли. Счастливые до неприличия.
– В надежде, что вы… Если даже эта потасканная дрянь… Вы отметили её лишь за то, что стала помехой… И я подумал…
Дрянь – это сонга имеется в виду. Вот с помехой загадочнее. Кому и чем могла помешать Дарли? Наверное, стоило подождать, пока она очнется, и расспросить, но кое-кто уж слишком нетерпелив. А мне теперь только и остается, что гадать. И пробиваться через темноту наощупь.
– Тебе было разрешено думать?
– Мейстер… - Слезы брызнули с новой силой. – Я служил дому Чаш всю свою жизнь… Я лишь надеялся…
Чаш? А, стаканов, кружек, бокалов. Вроде того, что на клейме?
– Я уже слишком стар. Я всего лишь хотел…
Что-то получить, это ясно. Видимо, какую-то награду. Или то, что сам считает наградой.
– Этот Портер… Я знаю, он был удобен для вашего плана. Такой энергичный и такой непримиримый. Но теперь, когда ваш брат уже близок к концу пути…
– Брат?
Старикан вздрогнул и испуганно залебезил:
– Простите, мейстер, мне не следовало… Конечно, он всего лишь… Всего лишь жалкое подобие вашей светлости! Ему никогда бы не удалось, даже с участием той дряни… Никогда!
А брат, значит, я? Того, кто эти братские узы видал в гробу и белых тапках. Итак, семья у меня все-таки есть. Правда, воссоединяться со мной она не очень-то жаждет. Да и у меня, признаться, после таких намеков, желание не загорелось.
Где-то вдалеке взвыли сирены. Сначала скорой, потом – полиции. Медики явно прибудут первыми, как всегда. Гримасы страховой медицины: борется за получение клиентов всеми силами. Потом-то хоть трава не расти, но заполучить – святое дело. А полицейским платят бюджетно и по плану, у них во главе угла норматив.
Но когда они все доберутся сюда, непременно возникнет куча вопросов, отвечать на которые придется, прежде всего, мне. И если с пулевым ранением ломать голову не нужно, то вожделеющий старик – не лучшая тема общения с детективами.
– Что я могу сделать для тебя?
– Мейстер…
Его глаза натурально сияли. Наверное, свой вклад в эффект вносили и слезы, но внутрь меня тоже постепенно пробивалось что-то… Возможно, даже сияющее. Но определенно – теплое. Согревающее.
Он ведь был сейчас моим продолжением. Не таким воинственным, как Дарли, но не менее жаждущим. Своего тихого счастья, которое, похоже, заключалось лишь в том, чтобы быть рядом. Чтобы чувствовать своего хозяина. Как там его? Мейстера.
А сколько ещё вариантов возможно? Наверное, столько же, сколько вообще сонг имеется на свете. И каждая способна расширить мой мир. Дать то, чем я сам не обладаю. Помочь ощутить… Или даже почувствовать?
Это была безумно тонкая грань, и каким чудом я удержался на ней, сам не понял. Наверное, помогло то, что не видел в глазах старика своего отражения: там был кто-то другой. Возможно, похожий на меня, иначе откуда вообще взялась вся путаница? Но точно не я. А брать чужое… Предосудительно, да.
– Я не твой мейстер.
Он бы не поверил, если бы мои слова не пришли к нему ещё и изнутри. По натянутому песенному тросу.
– Вы… Нет… Это невозможно…
Сорваться с собственного крючка он не смог. Но усиленно затрясся всем телом.
– Мейстер Фредерик… Он ошибся… Он опоздал…
Куда? К раздаче слонов?
– Вы все-таки сделали это…
Видимо, да. Вопрос – что.
– Вы взошли…
Даже задумываться не буду. Потому что сирены все ближе.
– Вы…
– Я устал, дяденька. Не представляете, как.
Правую руку не чувствую уже до середины предплечья, в горле сухо и чуть тошно, грудь ноет. Причем тем больше, чем чаще трясется старик.
– Та дрянь, как вы её называете, жива. И совсем скоро будет здорова. Этого человека вы тоже не смогли убить. Но по сумме причиненного ущерба…
Я ослабил хватку лишь на пару секунд. Когда коридор наполнился звуками торопливых шагов, и стало понятно, что помощь успевает. Но и этой крошечной заминки мистеру Рейнолдсу хватило, чтобы поднять пистолет и выстрелить. В собственный висок.
Вот ведь прыткий… А ещё решительный. То ли понял, что натворил, и до смерти ужаснулся, то ли перспектива продолжения общения со мной не порадовала, но теперь мы все трое – на полу. Правда, я пока ещё сижу, хотя чертовски хочется прилечь. Потому что круговерть разноцветных униформ…
– Молодой человек, все в порядке, вам больше не нужно… Отпустите руку.
А я её держу? Не чувствую. Совсем ничего.
– Да оторвите его уже, кто-нибудь!