Вероника Горбачева – Первые уроки (страница 36)
Кого просить, Главу? Дона Теймура?
Нет. Ворон ворону клюв не обломает. Даже его сын, этот мрачный красавец, на которого положило глаз всё здешнее семейство Иглесиасов… хоть, по слухам, и обожает немолодую и некрасивую жену, а доверия не вызывает. Он тоже мужчина, а им нельзя верить.
Вот если… сама донна Иоанна поможет? Говорят, к ней прислушивается даже грозный Теймур дель Торрес да Гама. И вовсе она не старая и не уродливая…
(Тут я негодующе фыркаю. Ну, спасибо! Не иначе, как дамы-Иглесиасы выставляли меня в своих злословиях в таком вот неприглядном свете…)
… она видела её недавно, совершенно случайно. Глаза у обережницы добрые и смелые. Ещё бы, ведь она из другого мира, где у женщин куда больше свободы. Она поймёт. Она заступится.
К её великому облегчению, вечером, после возвращения из Эль Торреса, всем стало не до Глории. Рыдала обезображенная Даниэла, на неё хором напустились мать и тётка, упрекая, что из-за её блажи досталось всем; дон Хуан вызвал к себе племянника, обсудить завтрашнюю поездку к Главе, и уединился с ним надолго. Лори уже решила, что о ней не вспомнят, и принялась, наконец, обдумывать побег, когда в спальню ввалился Хорхе, злой, как чёрт. Оказалось, ему нужно было всего лишь убедиться, что жена на месте.
С силой, оцарапав кожу на голове, он воткнул в её причёску две серебряных шпильки.
— Прости, дорогая, больше под рукой ничего нет; да и эти одолжил у кузины. Я ведь чувствую…
Он втянул воздух, затрепетав ноздрями, нежно погладил её по голове. Глория едва сдержалась, чтобы не отшатнуться.
— Я чувствую, ты что-то задумала.
Бросил на неё испытующий взгляд. Добавил мягко:
—
И исчез. Надолго.
К рассвету он так и не появился. Тогда, поглядывая через зарешеченное окно на розовеющее небо, она решилась. Шпильками открыла замок, сами же «подарочки» мужа воткнула в дверь: вроде бы как она всё ещё в комнате. Выскользнула в тёмный коридор. Пробралась в каретный сарай. Моля всех богов, чтобы дон Хуан выбрал для утренней поездки к Главе парадную карету, отыскала её и втиснулась в багажный ящик.
…В котором потом едва не задохнулась от духоты и набивающейся во все щели пыли. К тому же, она недоглядела: две давнишних отслеживающих булавки с незапямятных пор остались у неё в платье и теперь жгли, как раскалённые иглы.
Ничего. Она прошла хорошую школу терпения. Она дождётся. Лишь бы её не обнаружили раньше времени дядины слуги. Лишь бы выслушали те, к кому она сбежала. Не отказали бы в защите. Не прогнали, как побродяжку.
Несколько раз она была на грани того, чтобы выскочить, выбив собой крышку ящика, лишь бы надышаться. Неприятная тянущая боль, отдающая в копчик, отрезвляла. Она может потерять и это дитя. Но пока что у них обоих есть шанс: говорят, Торресы сами неплохие целители, да и невесток Главы курирует один из лучших врачей Гайи… А вот если она снова окажется во власти Хорхе — всё, ей не жить.
Беспамятство.
…Всё? Просмотр окончен?
Оказывается, не всё.
Я уже говорила, что мой обережный Дар ведёт себя порой, как самостоятельная и своенравная сущность? Вот и в этот раз он появляется спонтанно, огорошив меня новой картинкой.
Я вижу, как по горной дороге, огибая очередную петлю серпантина, мчится кавалькада вооружённых до зубов всадников. Во главе с незабвенным Хорхе Иглесиасом, я сразу его узнаю. Злость, да что там — тяжёлая душная ненависть поднимается откуда-то из самых глубин моей души, до последнего времени вроде бы такой незамутнённой, познающей беспрерывный дзен. Ах ты… хорёк! Нет, вот так: хор-рёк несчастный! Рука сама тянется к ларцу. А губы, всё ещё бормочущие слаженные строки, вдруг сами выдают, да ещё с угрожающей интонацией:
Умудрившись зачерпнуть одновременно из обоих отделений шкатулки, я швыряю прямо туда, под ноги бешено скачущим коням, полную горсть перламутровых и коралловых бомбочек.
Хор-рёк!
***
Глава 16
Оглушительный хлопок в ладоши над самым ухом выдёргивает меня из странного состояния полутранса. Я словно прихожу в себя. Ошарашено оглядываюсь. Слышу возмущённое:
— Ну, знаете ли, донна Иоанна! Подобного я от вас не ожидала!
Негодование в голосе бабушкиной компаньонки заставляет меня нервно завертеть головой. Я опять что-то натворила? Но то, что вижу, лишает дара речи.
Заслоняя густеющей на глазах кроной половину высокого окна, прямо из пола рвётся на волю молодая берёзка. С толстенькими пышными серёжками, с клейкими листочками — всё, как положено юной белоствольной красавице! Простецкая повилика на пару с полевым вьюнком, раскинув плети до невероятных размеров, жадно затягивает драгоценные гобелены, стеллажи с коллекциями и статуэтки в нишах. Несколько пуфов и козетка густо заросли клевером и уже засижены гудящими шмелями: упитанными, можно сказать — образцово-показательными. «Интересно, куда они потом нектар потащат?» — гадаю в полном обалдении.
Под ногами… вообще нечто невообразимое. Отнюдь не ковёр, неоткуда ему взяться: бабушка Софья терпеть не может ковров. Тем не менее, ступни утопают в чём-то мягком. В траве, ёшкин кот, вот в чём! Весь бывший паркет гостиной зарос густым сочным разнотравьем с вкраплениями колокольчиков, ромашек, каких-то трогательно поникших колосков… Бонусом к этому великолепию идёт свирканье кузнечиков и две-три некрупных стрекозы, как раз на бреющем полёте мелькнувшие слюдяными крыльями над столешницей. Та, в свою очередь, зарастает весёленьким изумрудным мохом с пятнами брусники. Эта-то откуда взялась? Ей же на болоте быть полагается, а не на лугу!