Вероника Горбачева – Первые уроки (страница 35)
Ночи, полные унижений. Дни, отравленные ожиданием ночей. Сочувствие и некоторая брезгливость в глазах матери.
«Доченька, Хорхе признался мне в твоей… любовной ненасытности. Но… ты можешь считать себя счастливой, право же! Немногие девушки из нашего клана отличаются чувственностью, большинство из них от природы холодны, как женщины. Ты же, оказывается, можешь не только выдержать, но и разделить страсть мужчины! Не смей обижаться на супруга, он всего лишь старается тебе угодить. А если надоест — вспомни, сколько он тратит на твои наряды и драгоценности. К тому же, год-другой — и ты будешь блистать в столице!»
Недовольная физиономия отца.
«Не выдумывайте, донна. Не наговаривайте на своего мужа. Если он и пытается иногда… воспитывать вас, значит, вы проявили неуважение и непослушание. Ни один некромант не позволит поднять руку на женщину, даже на чужую, не говоря уже о собственной супруге. Любимой и единственной супруге, позволю себе напомнить! Пора бы повзрослеть, донна Глория, и перестать вести себя как избалованное дитя».
Ей никто не верил.
Она надеялась, что рождение первенца утихомирит мужа. Не мог же, в конце концов, этот смелый и благородный мальчик, в которого она когда-то отчаянно влюбилась, перемениться так страшно и навсегда! Но, узнав про её беременность, он пришёл в ярость. И впервые её ударил.
«Кто? — твердил, исступлённо хлеща по щекам. — С кем ты мне изменила, сучка?»
Оказывается, в детстве он переболел красновкой, после которой мальчики часто оставались бесплодны. Но не в его случае, как объяснил потом целитель. В детстве мальчику чрезвычайно повезло с хорошим врачом; болезнь не оставила осложнений. Вот только Глорию это обстоятельство уже не могло утешить. Пощёчины, конечно, вряд ли могли спровоцировать выкидыш, а вот последующий намеренно жёсткий удар в печень…
Ей казалось, Хорхе тогда впервые испугался. Опомнился, стал, наконец, нежным, ласковым, а уж о щедрости и говорить не приходилось. Заваливал её подарками, цветами, оставил временно свои поездки, лабораторию… Хотя ни разу так и не извинился. Глория, вздыхая, повторяла себе, что мужчинам просто трудно признавать собственную неправоту, но за них говорят их поступки.
О, да.
О том, что превращение в хорошего мальчика было временным, она узнала, когда, после приезда мужа с внезапной войны робко заикнулась о своей новой беременности. В этот раз бить её он не стал. Но принудил выпить зелье, изгоняющее плод. Он, видите ли, настолько любил жену, что не мог себе позволить её потерять — а ведь известно, что большинство женщин, рожая от некромантов, умирают, и далеко не всех удаётся спасти! Такая вот любовь, странная и вывернутая наизнанку.
Дважды Глория пыталась наложить на себя руки. Но после второй неудачной попытки, залечивая на ней очередные синяки, Хорхе обвешал её неснимаемыми следящими амулетами. Теперь она была под надзором и днём, и ночью, везде.
…Вновь проходя вместе с этой девочкой её Голгофу, я чувствую, как зарождается где-то под рёбрами опасная дрожь. Как вибрирует и сгущается вокруг меня воздух, всё ещё пропитанный луговыми ароматами, но уже вязкий, душный… Щёлкают бусины: вправо, влево… Губы подхватывают сложившийся ритм:
Дядя Хуан вызвал Хорхе в Террас. Какие-то дела, важные и неотложные. Для Глории мелькнул в кромешной тьме лучик света. Что, если дядя поможет? Ей удалось как-то застать его наедине. Но дон Иглесиас не стал её слушать, заявив, слово в слово, как и строгий отец, что недостойно благородной донне оговаривать любящего супруга; он же, как глава рода Иглесиасов, считает ненужным вмешиваться в дела молодой пары, которая сама должна учиться взаимопониманию и уважению. Самое страшное, что после неудачной беседы дядя вызвал к себе племянника и пожурил за нескромное поведение жены.
Вот тогда ей досталось…
Если бы не внезапный вызов к Главе Клана — Хорхе, наверное, забил бы жену до смерти.
И тут уж невозможно было скрыть её состояние — во всяком случае, от дяди. Тот был вынужден пригласить семейного врача, чтобы успеть убрать хотя бы внешние повреждения. На племянника он смотрел гневно и многообещающе. Вот только очень скоро дону Хуану Гарсиа Иглесиасу стало не до провинциальных родственников.
Сидя в холодном сумрачном холле Эль Торреса Глория, одурманенная обезболивающими заклинаниями, вяло наблюдала за происходящим. Ей дела не было до разборок в этом семействе. Да пропади он пропадом, все эти Иглесиасы! Затаив дыхание, она робко прислушивалась к первому шевелению жизни в себе и готова была зарыдать в голос. Неужели и это дитя у неё отнимут?
А главное — ребёнок был не от Хорхе…
Не хочу, не хочу оставлять всё, как было!
Что, если дон Теймур, жёсткий приверженец традиций, тоже не захочет вмешиваться в чужие семейные отношения? Или, к примеру, этого отморозка всё же накажут, заставят развестись, оставить девочку в покое… Так ведь не оставит, мерзавец, это уж такая порода: что моё, то моё, лучше убью, а не отдам. Удивительно, как и в самом деле до сих пор не убил. А потому, наверное, что для таких, как он, чужая боль сладка. Лучшее лакомство. Его берегут, а удовольствие растягивают.
Надо что-то делать.
Делать.
Менять. Изгонять к чёртовой матери эту обречённость.
Горки из цветных шариков растут, слова рождаются по-прежнему, а вот тональность… тональность меняется.
К шутам такие законы. Судьба — не догма, не нечто устойчивое и незыблемое. Возьмём — и нарисуем другую.
…Отцом ребёнка Лори был поэт-странник, однажды забредший в загородный дом, куда Хорхе отселил жену на время своего очередного отъезда к Наставнику. Поэт был молод, тих и немного помешан; но безобиден и очарователен, как ребёнок. Ни одно охранное заклинание почему-то его не задержало, значит — сделала выводы прислуга — этот юноша не несёт в себе ни злых помыслов, ни угроз. Пусть себе переночует в пустующей хибарке садовника да и отправляется с утра на все четыре стороны. Глория, как благовоспитанная донна, к бродяжке даже не приближалась, лишь издалека, из окна, рассмотрела высокую угловатую фигуру, довольно статную, но по подростковому неуклюжую, его белую льняную шевелюру… А когда незваный гость, которого молодая кухарка со смехом тащила через весь двор на кухню, вдруг поднял глаза и встретился взглядом с хозяйкой дома, её словно молнией поразило. Будто он увидел её, прячущуюся за плотными портьерами окон второго этажа, и улыбнулся, беспомощно, ласково… только ей.
И глаза у него были удивительные. Фиалково-розовые. Как она смогла разглядеть их цвет на расстоянии?
Ночью она прокралась в садовую хижину. Ненадолго, всего на полчаса. Ей хватило, чтобы понять: даже юный безумец может любить нежно, бережно, не причиняя женщине боли.
Мы сотрём тебе прошлое, девочка. Нет, не вычеркнем полностью, но приглушим, ибо оно — часть тебя, которую, как ни жаль, но лучше не терять. Некоторые вещи надо помнить, чтобы не наступать дважды на одни и те же грабли. Поставим этакий фильтр: чтобы ты вроде и знала, что было когда-то в жизни нечто нехорошее, но чувствовала, что больше такого не повторится.
…И тогда, ещё в резиденции Торресов, она решила: довольно.
Бежать.
Именно сейчас, когда перед поездкой в Эль Торрес Хорхе снял с неё все сдерживающие и следящие амулеты, дабы не вызвать лишних расспросов у всевидящих да Гама. Потом она ничего не сумеет. Бежать, броситься в ноги, просить о защите…