Вероника Горбачева – Иная судьба. Книга 1 (СИ) (страница 40)
— Сифилитик, — довершил капитан Винсент. — Так?
Женщина, прикрыв глаза, кивнула.
— Должно быть, я действительно не знала жизни, — прошептала она. — До замужества меня, девушку, оберегали от всего гадкого и порочного, в замужестве я нравилась супругу, как теперь понимаю, именно такой, наивной. Он и не старался меня разубедить, а держал в счастливом неведении относительно изнанки жизни. Видите, господин Винсент, что-то во мне ещё осталось от прошлого, если я вдруг начала так изъясняться… Господи, как же я себя ненавижу! За эту тушу, в которую превратилась, за бесхребетность, за трусость… Вот смотрю на вас — и вспоминаю, что все вокруг только и твердили о справедливом и умном правлении его светлости, о том, что рядом с ним такие люди, как вы, просто не знают о наших бедах. И думаю: что же я раньше не сорвалась с места, ведь и ехать-то не так далеко, наскребла бы из денег на хозяйство хоть сколько-то на дорогу, нашла бы кого-то из знакомых, если не на приём к герцогу — так хоть к архиепископу пробилась бы… Стыд! — Она в отчаянии рванула воротник, задыхаясь. — Стыдно было, что увидят меня такой — безобразной, нищей… А как те девочки кричали, когда он их наказывал! И хоть Август утверждал, что выбирает только порочных, из тех, что уже не раз согрешили со своими дружками — я уж и не знала, верить ему или нет. Стыдно — не верить родному брату, да ещё служителю Церкви…
Закрыв лицо руками, Доротея умолкла.
…………………………………………………….
— Стыд жжёт меня, брат Тук, какой стыд… Я лгал сестре, лгал крестьянам, возводя напраслину на этих девушек. А на самом деле — поставлял молодым аристократам непорочных голубиц. Одно мне в утешение: что все господа честно рассчитывались за своё удовольствие, иной раз куда более щедро, чем договаривались. И то, о чём я наплёл сестре, произошло на самом деле: многие семьи достигли благополучия, но зиждилось-то оно на разврате их дочерей! А самое страшное — на моём. Ибо я грешнее всех молодых бездельников, здесь побывавших. Я, ничтожный, тоже старался урвать крохи с их стола, вместо того, чтобы ужасаться своим деяниям… Но я не брал свою долю, нет, брат Тук, я всё вкладывал в возрождение дома Господня, чтобы он снова засиял красотой и целомудрием, ибо должен быть привлекателен и манящ для прихожан. Ведь кто же пойдёт в убогую церковь?
— Те, кто верит, — спокойно ответствовал монах. — Они принесут с собой последние лепты — и, как знать, не будут ли перед лицом господа эти гроши более ценны, чем твоё нечестивое золото? Но… что сделано, то сделано, брат мой. Как человек, я осуждаю тебя за твои поступки и ничего не могу с собой поделать, но как смиренный слуга Божий, говорю: он простит. Всё ли ты сказал, брат мой?
Лицо пастора желтело, становясь словно восковым. Заострялся нос, проваливался рот. Западали глазницы. Действие чудесного эликсира заканчивалось.
— Не хочу говорить о незначимом, — с трудом прохрипел Глюк. — Говоришь, простит? Правда, простит, брат, а?
— Простит. Веруй.
— Верую. Но почему… — Глаза умирающего вдруг в страхе расширились. — …Почему я вижу не ангела? Почему — за твоим плечом стоит другой, тёмный? О-о, он грозит мне, он улыбается, я вижу его оскал… Спаси! Брат Тук, ты же обещал, спаси меня от Сатаны! Ты же говорил — простит!
Брат Тук поднялся.
— Он простил тебя, Август-Доминик, разве я мог солгать? — голос монаха наполнился силой. — Посмотри! — Он указал справа от себя. — Вот он, твой Ангел, которого ты ждёшь. Но пойдёшь ты сейчас не за ним.
— Почему? — По лицу пастора покатились слёзы.
— Господь — отец наш любящий. А отец, увидев не в меру расшалившееся дитя, сперва накажет его, чтобы то поняло тяжесть проступка, и только потом приголубит и прижмёт к сердцу. Ты будешь прощён, брат мой. Принимай же заслуженное наказание, но не бойся: когда получишь своё сполна, когда искупишь вину…
Голос его куда-то отдалился.
— …Тогда я приду за тобой, сын мой, — явственно шепнул пастору на ухо голос нежный, как свирель. На щеку умирающего капнула слеза златокудрого ангела, кого-то удивительно напоминающего. — Приду. Ты только вытерпи, как они терпели. Дождись меня. Будь мужественным.
— Можешь петь, сколько угодно, — насмешливо фыркнул сгусток тьмы, вооружённый пучком розог. — Он куда более слаб, чем ты думаешь. Вот увидишь, как он будет корчиться и проклинать — тебя и Бога, тех, кто его забыл. А он так на вас надеялся!
— Но ведь и Он однажды усомнился и воскликнул: «Зачем ты оставил Меня?» — напомнил Ангел вечному своему сопернику. — Тело может кричать, что угодно, сомневаться и проклинать, важно то, что в душе…
— Изыди, — мрачно ответил Демон.
— Я буду рядом, — не обращая внимания на его слова, сказал Ангел Глюку. — Даже если ты меня не увидишь — я рядом. Помни и верь. Для тебя есть надежда.
…………………………………………………………
Госпожа Доротея, «тётка Дора», сестра грешного пастора Глюка вздрогнула — и приложила руку к сердцу.
— Умер, — сказала безжизненно. — Господин Модильяни, мне нужно идти. Прошу извинить. Он был не слишком хорошим священником, но хорошим братом, и я должна отдать ему последний свой долг.
Капитан Винсент не стал открывать ей глаза на происходящее. Зачем? Иной раз, если человек лишается последней иллюзии, мир для него рушится. Пусть живёт с тем, что у неё сохранилось.
Он проводил женщину до скорбного одра. Не стал вслушиваться в рыдания — у брата и сестры в любом возрасте в такую минуту найдутся друг для друга очень личные слова, не для чужих ушей. Брат Тук читал заупокойную молитву. В спаленке явственно пахло ладаном и почему-то… серой.
— Останешься с госпожой Доротеей Смоллет, — строго сказал Винсент рейтару. — Будут бузить местные — говори, что дом под защитой господина герцога.
— А должны бузить, ваша милость? — осклабился Мишель. Осёкся. — Прошу прощенья, кэп. Просто скучно без дела-то, кровь бы разогнать. А тёт… госпожа что же, из благородных? А я думал — их сословья, поповского…
— Много болтаешь, — беззлобно ответил Винсент, окоротив рядового более для порядка. — Дама сия — бывшая графиня, и, может статься, Фортуна к ней ещё повернётся. Судьба — она такая…
«…и крестьянок в герцогини выводит», — добавил капитан, естественно, мысленно.
— Вот что, Мишель, — достал из кошелька несколько золотых, вручил солдату. — Один себе возьмёшь за труды, остальное — ей. Помоги с похоронами. Да не сам крутись — вызови старосту, пусть он распоряжается, а ты проследи, чтобы всё было достойно. И пусть староста пошлёт в Эстре гонца, прямо к архиепископу, с известием о смерти пастора и о том, что срочно нужна замена. Желательно…
Винсент Модильяни вспомнил широченные плечи отца Тука, его речи, полные достоинства, необычные способности…
— Впрочем, есть ещё время; я сейчас всё напишу сам. Передашь письмо.
Желательно, чтобы замену пастору Глюку подобрали из числа воспитанников Его Преосвященства Бенедикта Эстрейского, вот что он напишет. Как там с бароном де Бирсом сложится — неизвестно, наверняка Винсенту удастся из него многое выжать, но… Рейтары уедут — деревенька останется. Голодная, неприкаянная, да ещё попадёт под удар паралитика, у которого полно дворни с дубьём, то-то он отыграется, пусть и чужими руками… Отыграется. Ежели он, Винсент, не оставит тут хорошего подкрепление вроде надёжного служителя божия с крепкими кулаками, даром убеждения…
… и полусотней солдат в придачу. Временно, конечно, однако хорошо известно, что доброе слово, подкреплённое двумя-тремя выстрелами из доппельфаустера, куда убедительнее, чем просто доброе слово.
Глава 7
Глава 7
Поспешая и оглядываясь — не видит ли кто — Марта пробиралась к знакомому просвету в живой изгороди. Она хорошо помнила просьбу нового друга — никому о нём не рассказывать, а потому не хотела привлекать к себе внимание. Кто их знает, этих садовников, где они прячутся. Увидят — замучают вопросами: куда это вы одни, госпожа, да не проводить ли вас, да не желаете шаль, в парке прохладно, да не застудите ножки… Впрочем, это не садовники, это Берточка с Гердой над ней так ворковали. Как будто не белый солнечный день на дворе, и она сахарная, чтобы растаять при первых капельках возможного дождя, или её унесёт порывом ветра… Еле отбилась.
Ей так хотелось поговорить со «своим» герцогом, чтобы он сам рассказал бы, чего от неё ждёт, как она должна себя вести, что делать… Да просто сидеть рядом, слушать, млеть от того, что кумир с ней разговаривает. Но утро не задалось. Сразу после завтрака сухопарый бровастый секретарь прорвался через заслон дворецкого и матушки Аглаи с нижайшей просьбой от городского суда: посетить сегодняшнее заседание, ибо уже три дня откладывалось решение по нескольким весьма важным делам, требующим непременного высочайшего присутствия. Его светлость почти неделю был занят поисками пропавшей супруги, отложив государственные дела, но теперь, когда поиски столь благополучно разрешились…
— Прости, дорогая, — вздохнул Жильберт дЭстре, который в предвкушении приятного разговора с милой жёнушкой уже рисовал в уме прелестные радужные перспективы и совсем при этом забыл об общественном долге. — Дела… Постараюсь вернуться пораньше. Не скучай.
Его светлость даже не подозревал, что положил начало традиционнейшей мужской отговорке…