Вероника Горбачева – Иная судьба. Книга 1 (СИ) (страница 39)

— Присаживайтесь, сударыня, — сказал он изыскано-вежливо и отодвинул от стола единственный в комнате стул. — Сочувствую вашему горю. Но, возможно, от вашей откровенности будет зависеть, сможем ли мы покарать убийц вашего брата. Я говорю не о тех, что заперты сейчас в подвале, а об их господине. Давайте поговорим, сударыня Доротея, и чем больше вы мне расскажете, тем лучше.

— Покарать убийц? — горько усмехнулась женщина, не совсем ловко усаживаясь. — Да будь вы даже самим…

— Винсент Модильяни, капитан рейтаров его светлости герцога. К вашим услугам, сударыня.

Женщина судорожно вздохнула. Приподнявшись, не без изящества подхватила несколько потрёпанную юбку и присела в почти безупречном, с учётом её комплекции, реверансе.

— Доротея-Августа-Терезия Смоллет, сударь, в девичестве Глюк. Простите, что принимаем вас в подобном убожестве…

— Смоллет? — Капитан справился с приступом естественного удивления и нахмурился, припоминая. В цепкой памяти неожиданно всплыло одно странное дело, на которое он однажды случайно наткнулся в архиве, когда запрашивал данные по Александру Смиллету, фальшивомонетчику, а писарь перепутал папки. Пока канцелярист спешно искал то, что нужно, Винсент заинтересовался невольной подменой и зачитал материалы от корки о корки. Имя одной из главных подозреваемых, которая, впрочем, была оправдана быстро и без проволочек, отчего-то запомнилось.

Но встретить её — тут?

Неужели это она — вздорная опустившаяся женщина? Впрочем, почему — опустившаяся? Безденежье меняет людей разительно, бывает — против их воли. Просто, если это действительно та, о ком он думает… Удивительное совпадение.

— Поправьте меня, сударыня, если я ошибаюсь, — осторожно сказал он. — Вашим супругом был Александр Смоллет-младший? И он…

Она вскинула на него глаза — оказывается, прекрасные, живые, тёмные, глаза бывшей красавицы, столь неестественные на покрасневшем обветренном лице, и Винсент вдруг своим хвалёным чутьём понял: она. Пропавшая жена… нет, вдова восходящей звезды бриттской дипломатии, лет пятнадцать тому назад погибшей в самом расцвете карьеры.

— Он был отравлен, — сдавленно прошептала женщина. — И вместе с ним все, кто находился в гостинице. До сих пор не знаю, его ли смерть была главной целью отравителей или кого-то из постояльцев, говорят — зелье подлили на кухне, и в суп, и в соусы для жаркого, и в пунш, и даже в уксус, чтобы уж наверняка…

— Да, я читал об этом злодействе. — Капитан сочувствующе посмотрел на женщину. Вот теперь, несмотря на полноту и одутловатость, на нездоровый цвет лица, на руки, давно забывшие о перчатках, можно было угадать в ней прежнюю красавицу, несколько раз яркой кометой мелькнувшую на столичных балах — и исчезнувшую без следа. — Именно потому, что случайно остались в живых, вы и попали под подозрение. Однако насколько помню, вас оправдали ещё до суда, но затем вы исчезли и больше вас никто не видел…

Графиня Смоллет носила под сердцем первенца… так и не родившегося. По пути из Лондона в Эстре она была измучена сильнейшей тошнотой, морской болезнью, дорожной тряской, июльской жарой — и потому, едва упав на постель в лучшем номере Эстрейской гостиницы, забылась, пропустив и обед, и ужин, и проснулась лишь за полночь, в объятьях уже остывшего супруга, который тихо скончался во сне. Подобно ему, не проснулись практически все постояльцы и часть прислуги, коим перепало доесть с господского стола. Трудно было остаться беременной в настоящем склепе, где мертвец лежал на мертвеце…

— Я бежала, бежала к брату, как только меня освободили. Махнула рукой на деньги, на наследство, на… на всё. Была не в себе после потери ребёнка и вбила в голову, что тот, кто сделал это с Александром и остальными, непременно придёт и за мной. Понимаете?

Доротею затрясло от воспоминаний, и она плотнее закуталась в ветхую шаль. И вдруг, подавив рыдание, затихла.

— Бежали к брату… — Капитан задумчиво прошёлся из угла в угол. — Он уже тогда был в этом приходе?

— Нет, мы приехали сюда позже. После эпидемии, когда скончались местный пастор и католический священник, их ведь было двое, они несли службу по очереди. — Доротея глубоко вздохнула, справляясь с остатками горя. — Недавно брат Тук упомянул о булле… да, я слышала о ней, но ведь она лишь узаконила то, что было. Но всё равно, всё равно… — Она обречённо махнула рукой с зажатым платочком с обмахрёнными краями. — Видеть их не могу. В тот день они заполонили всю гостиницу, переворачивали мёртвых, что-то с ними делали, пытались и у меня что-то выпытать. Гадкое чёрное вороньё, стервятники. — Она отвернулась.

— Скорее всего, это были менталисты, сударыня, — мягко сказал капитан. — Они пытались снять с умерших предсмертные воспоминания, чтобы хоть как-то помочь расследованию. Вам в тот момент было нелегко, и неприязнь к католикам поселилась в вашей душе именно тогда, не так ли? Поэтому вы и потянулись к брату-протестанту.

— Ах, возможно, и так. — Доротея-Августа снова вздохнула. Колыхнулась мощная грудь, и бывшая графиня стыдливо запахнула шаль. — Он ни разу меня не попрекнул замужеством, ни разу! Поддерживал, когда я пыталась завести тяжбу из-за наследства, защищал от родственников мужа, которые в чём только меня не обвиняли…

………………………………………………………..

— Я виноват перед ней, брат мой, очень виноват, — шептал, еле двигая пересохшими губами, пастор Глюк. Монах помог ему напиться, придержал голову, обтёр подбородок. Ещё полчаса назад, добавив в воду, разбавленную вином, сильнейшего стимулирующего эликсира, он честно предупредил, что средство это, хоть и избавит от боли, и вдохнёт при этом силы, но значительно сократит последние часы жизни. «Пусть», — прошептал умирающий. «Лишь бы успеть исповедаться».

— Я ввёл в заблуждение мою сестру, взяв на себя тяжбу с наследством. Родственники её покойного мужа были хорошими людьми, и, хоть не одобряли мезальянс и женитьбу на протестантке, но готовы были поделиться, оставить ей одно из родовых поместий и небольшую ренту. А я — позавидовал. Взалкал. Написал от её имени вздорное письмо, в котором требовал всё. Конечно, они рассердились. И раздавили нас. Я едва не разорился на судебных издержках, но как был рад, когда она осталась такой же нищей, как и я! И каким маслом на душу лились мне её слова благодарности за моё самопожертвование! Вот кого мне не хватало: вечно благодарной рабыни. Чтобы она была всегда при мне, я окружал её всяческими слухами о гонениях на нашу веру, о преследованиях вдов и отравителей… Она жила в вечном страхе и безумно рада была уехать в это захолустье, где никто ничего о нас не знал.

………………………………………………………….

— В каком запустении была церковь, если бы вы только видели, господин Модильяни! На крыше рос кустарник, половины стёкол не хватало. Их не разбили, а вытащили, чтобы продать, но, видит Бог, я не могу осудить наших предшественников, которые даже колокол свезли в казну, для чеканки медных денег, лишь бы хоть как-то поддержать выживших после оспы вдов и сирот. Говорят, святые отцы ходили и к господину барону, но он обошёлся с ними очень жёстко, сказав, что Господь избавил от лишних ртов, а касаемо остальных — на всё его воля. Когда мы приехали, ужаснулись тому, что увидели, но брат сказал: «Мы возродим Божий дом в прежней красоте и величии. Я попробую усовестить барона».

— Получилось? — Винсент скептически приподнял бровь.

— О да! Правда, баронская щедрость была какой-то избранной. Брат рассказывал, что тот помог одной ослепшей ткачихе, оставшейся вдовой с двумя детьми на руках. Затем, видимо, ему стали докучать просьбами о помощи, он вспылил и переложил всё на Августа.

— Вот как… Каким же образом?

Всё было ясно, как день. Характер у госпожи Доротеи был, конечно, вспыльчивый, но, чувствуя себя по гроб жизни обязанной братцу, она смотрела на мир его глазами и пела с его слов. Однако выслушать её стоило, хотя бы потому, что умный человек всегда отделит зёрна от плевел.

— Он как-то… — Женщина вдруг покраснела и опустила глаза. — Он с ним договорился. — И, не поднимая глаз, скороговоркой продолжила. — Я спорила, я возражала, клянусь вам! Но он говорил, что я не знаю ни жизни, ни этих людей, что далеко не все девушки — невинны, и есть среди них такие, которые с радостью пойдут на жертву ради своих семей. Для них это и не жертва будет вовсе, а так, развлечение…

Поначалу капитан не понял, о чём речь. К тому же, путы пуританского воспитания с годами затянулись на госпоже Доротее ещё туже, ей было весьма трудно называть вещь своими именами.

— Время было голодное, страшное, — сбивчиво продолжала она. — И многие рады были бы выйти замуж, в семью побогаче, да только все в округе тогда бедствовали. А то… — она запнулась. — То, чего потребовал барон для себя и своих соседей…

Капитан вспомнил чуланчик с топчаном, более похожим на ложе для тайных утех.

Платочек в руках хозяйки треснул и расползся на два рваных лоскута. Даже не заметив этого, женщина уткнулась лицом в лохмотья.

— Они не только давали девушкам приданое, они затем откупались от своих грехов, понимаете? И считали себя чистыми. Давали деньги на восстановление храма. Да, это было гадко, я так и говорила Августу, но он в ответ лишь кричал мне: «Это жизнь, Дора! Ты что, не понимаешь, скольким семьям их дочери принесут золото — кто на приданое, кто просто на хлеб? Сколько младших братьев и сестёр спасут от голодной смерти? Их всё равно ждёт баронская постель — по праву первой ночи, так уж лучше молодой и красивый, и здоровый чем этот…» Ох… — Доротея даже не покраснела, а пошла лиловыми пятнами. Договорить не поворачивался язык.