Вероника Горбачева – Домоводство. От сессии до сессии (страница 11)
Обескураженный не менее меня, кидрик, наконец, подаёт голос:
«Ой, Ма, это совсем не то, что я хотел тебе показать!»
Да я уже поняла, Рикки. Как и то, что мне тут дурят голову. Кто-то очень хитрый и любящий подшутить над гостями из бурелома. Едва заметная дымка морока окружает Избу, в которую я ни за что не рискну зайти, несмотря на усиливающийся дождь. Я даже пячусь. Лучше уж в лесу, под ёлочкой… Когтистые куринолапные пальцы начинают нервно постукивать.
«Не нр-равится?»
Чей-то огорчённый голос с мурлычущими интонациями касается слуха.
«А я-то хотел пор-радовать чем-то из сказок вашего мир-ра… Пер-реборщил, должно быть. Ладноу, чего уж там…»
И словно невидимая рука срывает с Избы морок. Невольно перевожу дух.
Ну, вот, что-то более привычное глазу. Милый такой домик, тот самый, что и в озёрном отражении. Уютный даже с виду, и словно прямиком с картинок, объединяемых в соцсетях тегом «Рай для интроверта». Не тесный — чувствуется, хватает места для пары комнат, да ещё гостеприимно светятся несколько полукруглых чердачных окон, занавешенных шторками; значит, и там жилой дух. Обширная застеклённая веранда, по площади едва ли не больше самого коттеджа; под навесом пара деревянных кресел, столик с букетом рябины… А выведшая меня сюда дорожка упирается как раз в ступени крыльца.
Мой фамильяр вздыхает с облегчением. И я уже без раздумий, путаясь в намокающих и тяжелеющих с каждым шагом юбках, под низвергнувшимся с небес настоящим водопадом припускаюсь к дому, к спасительной крыше, оскальзываясь на мокрых камнях. Хитрый кидрик, угревшийся у меня на руках, крутит башкой, ловя языком дождевые струи. В глубине веранды гостеприимно распахивается входная дверь, обдавая домашним теплом, запахом бабушкиных пирогов с капустой и горячего молока.
Большая кухня-столовая, вроде той, что в моём новом доме. Простой дощатый пол, на котором моментально высыхают и испаряются ручейки, стекающие с мокрой меня. Накрытый к чаю стол. И предмет сервировки, которому ни в Тардисбурге, ни вообще в Гайе места нет, разве что в посёлке у русичей: самовар, сияющий медными боками. Вместо стульев — деревянные скамьи с резными спинками, с сиденьями, устланными лоскутными подушечками. А на одной из скамей, разместившись не менее чем на трёх таких подушках, вытянулся огромный белый-белый кот. Чуть поменьше тигра, чуть крупнее лабрадора. Слегка загнутые уши с кисточками чем-то смахивают на рожки. Щурятся изумрудный и сапфировый глазищи. И улыбается пасть.
Вот по этой-то улыбке, совершенно невозможной и уникальной, а уж потом — по глазам, рожкам-ушам и единственному, едва заметному дымчатому пятну на левом ухе, я его узнаю. Но по-прежнему не могу поверить, что это он, подобранный однажды котёнок, выпестованный когда-то самим…
— Тим-Тим! — только и могу сказать. — Неужели это ты? Ты так вырос!
«Ну, да, Ма, я же говорил, что здесь живёт Тим-Тим! — верещит Рикки, срываясь, наконец, с моих рук и подлетая к коту. — Мой друг! Он не простой кот, он… Как это, Тим, я забыл?»
Тот улыбается во всю клыкастую пасть. Куда там Чеширскому Коту!
«Вещий кот! — поясняет довольно. — Не удивляйсяу, Ваня, в твоём мир-ре я опять стану
…Мы с девочками нашли его года три назад, у мусорных баков возле кладбища. Прибрались на могилках у своих по осени, наскребли несколько мешков опавших листьев и сухой травы, почистили цветники — да и вынесли всё на мусорку. А там, из щели между двумя контейнерами, кто-то вдруг почти неслышно запищал.
На полноценный мяв у этого крошечного тощего создания уже не хватало сил. Непонятного цвета, с рёбрышками, выпирающими из-под слипшейся так называемой шёрстки, с гноящимися глазёнками, он только трясся от холода и не мог выбраться из огромной для него коробки от офисной бумаги, в которую некие доброхоты кинули ком ваты и несколько кусков заветренной колбасы.
Машка даже дотронуться до него боялась. Но коробку никому не отдала, так и тащила до дома. Потом взялась отмывать непонятное существо, придерживая за шкирку. Потом Нора и Малявка с недоумением и опаской наблюдали, как некто, похожий на дрожащего белого ежонка, выползает из старого банного полотенца и набрасывается на измельчённый чуть ли не в пыль паштет из «Вискаса», а, набив живот, падает на пол, прямо в солнечное пятно, где засыпает от сытости.
Он оказался белым, длинноногим, шустрым и отчаянно храбрым.
Едва заслышав шорох пакета с кормом, нёсся к миске, сбивая с ног нашего вальяжного взрослого кота. Нору он, кажется, довольно долго вообще не воспринимал за живое существо: для него это была дышащая гора, время от времени возникающая на пути. Гору можно было перепрыгнуть и мчаться дальше, к еде! Глазные капли ему не понравились сразу, и, пока мы не раскусили его хитрости, он ронял флакончик с полки на пол и лупил лапой, каждый раз загоняя куда-то под диван или шкаф. На мясо, рыбу и курицу объявил охоту сразу, едва окрепнув; и теперь, стоило мне заняться разделкой — норовил забраться по моей ноге прямо на стол, к добыче. Но, правда, удивительно быстро понял слово «нельзя» и слишком уж не наглел, особенно когда отъелся.
И всё было хорошо, пока он не вырос. Уже через полгода малыш Тим-Тим перегнал нашего субтильного Малявку по росту и весу и, судя по всему, останавливаться не собирался. А вместе со взрослением этот белый красавец набрался гонору и навострил зубы на территорию. И, разумеется, начал вытеснять с неё старожила. Вот тут я задумалась. Хоть Малявка наш был далеко не стар, довольно ловок и увёртлив, но… слишком уж разные у него с конкурентом весовые категории, уже сейчас. Что же дальше ждать?
Конечно, мы привязались к Тим-Тиму. Но обрекать другого, не менее любимого, пусть и не вышедшего ростом кота, на вечные гладиаторские бои и развязывать мини-войну не хотелось. А выпихивать белоснежного милаху из дому рука не поднималась. Впрочем, Тим-Тим сам нашёл выход.
Повадки у него были, мягко говоря, не совсем домоседские. Освоившись в квартире, он принялся за исследование нашего двора, несколько раз уезжал на крышах чужих автомобилей и всегда благополучно возвращался, а потом, видимо, сделав какие-то свои выводы, приучил нас всех брать его с собой повсюду. Обожал возлежать на переднем сиденье нашей «Шевроле», где девочки для смеха пристёгивали его ремнём безопасности. Малявка — тот машин не любил, Нора же привыкла к заднему сиденью, так что конкурентов на кресло у красавца не было. Он с удовольствием ездил с нами на дачу, в лес, даже на пляж. А однажды увязался и на кладбище. Хоть, откровенно говоря, не хотела я его туда брать, чтобы не смущать никого. Но ведь выскользнул из подъезда сам, и не успели опомниться, как поджидал возле гаража…
Едва выпрыгнув из машины на щебень стоянки, он выгнулся дугой и обругал по-своему, по-кошачьи строй мусорных баков, выставленных неподалёку. Как будто хранил о них самые мрачные воспоминания. А потом важно зашагал к скамеечке возле кладбищенских ворот, где, задумавшись и сложив руки на самодельном посохе, сидел наш местный юродивый, блаженный, как называли его старушки, взявшие над ним шефство. Егорушка. [1]
Кот вспрыгнул на скамейку, но не попёрся нагло на колени человеку, а уставился внимательно своими потрясающими глазищами — синим и зелёным. Подозреваю, что в родне у него затесались кошки Ван, имеющие такую вот изюминку во внешнем облике. Егорушка вздрогнул.
— Ишь ты, разноглазый! — сказал удивлённо и ласково. — Совсем как…
Осёкся, будто пытаясь что-то вспомнить. Провёл ладонью по лбу, покачал головой… вновь улыбнулся ясной своей улыбкой.
—
А мы с девочками, бросившись было к старцу с объяснениями, замерли, впервые увидев, как наш Тим-Тим широко улыбнулся в ответ.
Опекающие Егорушку старушки, сердобольные хлопотуньи, встретили кота с умилением, и теперь за его дальнейшую судьбу можно было не волноваться. После того, как он принялся выкладывать на ступенях церквушки придушенных за ночь мышей, а однажды приволок и крысу, его под своё покровительство взял даже батюшка. Нам, с одной стороны, было немного обидно: ни разу с той поры бывший найдёныш к нам не подошёл, не приласкался, будто и не было нас в его жизни. Но иногда он величаво поглядывал на нас с Егорушкиного плеча — и улыбался. А однажды, как утверждала Машка, украдкой помахал ей лапой.
И теперь я вовсе не считаю это детской фантазией.
А потом… мы стали видеть его всё реже и реже. И однажды совсем забыли. Наверное, как сейчас могу предположить, у фамильяров есть своя магия, позволяющая им не привлекать чужое внимание, либо… чтобы мы не тосковали, вмешался сам Егорушка, а может, и его покровительница. Недаром говорят, что кошка — зверь Макоши!
От моего насквозь промокшего платья валит пар. Первое дело, промокнув под дождём, высушиться и согреться! Хоть и сетуют многие, что во время беременности память никудышная, но уроки Дорогуши на случаи непогоды я усвоила хорошо. И теперь верчусь на пятачке рядом со старинной вытяжкой над кухонной плитой. Дождевая вода, испаряясь, закручивается воздушным вихрем и втягивается прямо в медный раструб.