Вероника Фокс – Создавая несовершенство (страница 5)

– Тогда вы останетесь здесь, в этой мастерской, – он обвёл рукой помещение. – Продолжите шить на заказ, никогда не выйдя на большой рынок.

Его слова были как удар под дых. Он знал, черт.. Знал всё….

– У вас есть время подумать до завтра, – сказал он, слабо улыбнувшись. – Но знайте: я не люблю ждать.

Глава 3.2

Мои пальцы дрожали, когда я снова и снова перечитывала договор, словно пытаясь найти скрытые знаки в каждой букве. “Полный контроль над дизайном украшений…” – эти слова резали как бритва, ведь за ними стоял он, человек, который смотрел на меня свысока, но при этом знал о моих ранах больше, чем я сама решалась показать.

“Логотип Ribelli & Noir…” – как насмешка над моим прошлым, над всем, что я строила годами в своей маленькой мастерской.

– К чёрту всё! – прошипела я, швыряя папку в угол. Листы разлетелись по комнате, как опавшие листья, а я осталась стоять, глядя на них, как на осколки своей жизни.

Его слова, словно яд, растекались по венам:

“Вы останетесь здесь… никогда не выйдете на большой рынок”.

Он знал. Знал о каждой мечте, о каждой черте в моих запыленных блокнотах, где я рисовала эскизы будущих коллекций. Неделя моды… Показы… Признание… Всё это казалось таким недостижимым, но таким необходимым, чтобы помочь тем, кто искал в моих работах защиту и силу.

Телефон затрезвонил, разрывая тишину. Лера. Мой буйный свет в конце туннеля. Её имя на экране всегда означало одно – пора выбираться из раковины.

– Привет, старуха! – её голос звенел, как колокольчик в шторм. – Жива?

Я выдохнула в трубку.

– Пока еще не померла. А ты что, хочешь подсобить?

Подруга засмеялась.

– Слушай, есть какие-то планы на вечер? Мы с тобой сто лет не виделись! Я даже забыла, как выглядит твоя прическа!

Я хотела возразить, но что-то меня остановило. Наверное папка, которая криво лежала на полу.

– Нет, планов нет.

– Супер! Давай в.. скажем… “Хризантеме” через час?

– Да, давай..

– Тогда до встречи!

– До встречи… – пробормотала я в трубку, когда звонок была завершен.

В этот момент я поняла: возможно, впервые в жизни, мне предстоит сделать выбор не между защитой и уязвимостью, а между одиночеством и возможностью быть понятой. И пусть этот выбор пугает до дрожи в коленях, но разве не этого я всегда искала?

“Хризантема” так “Хризантема”. Пора выбираться из скорлупы.

Через час я сидела в «Хризантеме», потягивая мартини с соком. Лера опаздывала, как всегда. Бар был полупустым, играла тихая музыка, и я могла наконец-то расслабиться.

Лера влетела в бар, как торнадо. Её ярко-розовые волосы развевались, как знамя, а леопардовые брюки в сочетании с шёлковой блузкой создавали образ, достойный обложки Vogue.

– Ты выглядишь как психоделический покемон, – не удержалась я, опускаясь на стул. Мой голос прозвучал глухо, как всегда бывает после долгих часов наедине с шитьём.

– А ты – как вдова на второй день траура, – парировала Лера, махая рукой официанту. – Рассказывай, что стряслось. И не ври, что всё хорошо.

Она заказала текилу – для нас обеих. Я наблюдала, как капли пота собираются на рюмках, пока они несут заказ. Огонь прокатился по горлу, обжигая путь к сердцу.

Лера щёлкала фисташки, её глаза блестели от нетерпения.

– Мне предложили контракт, – начала я, чувствуя, как слова застревают в горле. – Большой. На Неделю моды.

– Да ты что! – она хлопнула ладонью по столу так, что соседние посетители вздрогнули. – Это же прорыв! Почему ты не сияешь от счастья?

– Условия… странные, – я запнулась, разглядывая узоры на деревянном столе. – Нужно менять название бренда, согласовывать каждую деталь. И этот… партнёр… он… сложный.

– Все мужики сложные, – отмахнулась Лера, но в её голосе проскользнула нотка беспокойства. – Но если это шанс выбраться из тени – хватайся! Ты же столько лет работала над этим!

– А если это ловушка? – мои пальцы сжали рюмку до боли. – Если он украдёт мои идеи? Или…

– Или сожрёт тебя на завтрак? – она фыркнула, но в её глазах я увидела отражение своих страхов. – Да ты сама его сожрёшь с потрохами. Помнишь, как в институте ты заставила декана извиниться перед тобой? Ты – гроза пиджаков.

Я усмехнулась, но улыбка вышла вымученной. Лера верила в меня больше, чем я сама. Но она не видела, как его глаза впивались в меня, словно пытаясь прочесть каждую мысль.

– Не знаю, Лер.. все так сложно..

– Чего сложного? – она перекинулась через стол и понизила голос. – Тебе выпадает один шанс на миллион, а ты, как трусиха, прячешься в норе? Либо сейчас, либо никогда.

Больше мы на эту тему не говорили, потому что я не хотела. Нужно было утрясти всё то, что внутри бурлило адской лавой.

Следующий час мы говорили обо всем, но не о работе. И перед выходом, Лера что-то бормотала о “новой эре Дашиного белья”, но её уверенность казалась хрупкой, как бумажный змей на ветру. А я молчала, чувствуя, как сомнения, словно черви, подтачивают мою решимость. Может быть, это действительно ловушка? Или шанс, который выпадает раз в жизни?

В голове крутились его слова: “Вы превращаете боль в красоту, а не в пафос”.

Что он имел в виду? Комплимент или замаскированный укол?

Лера, не замечая моего состояния, продолжала болтать о перспективах, о том, как мы изменим мир моды. А я шла рядом, чувствуя, как сомнения и надежды сплелись в тугой узел в моей душе.

“Noir” – это не просто название. Это моя жизнь. Моя боль. Моя борьба. И теперь я стояла на распутье, не зная, что выбрать: остаться в своей маленькой мастерской или шагнуть в неизвестность, где каждый стежок нужно будет согласовывать с человеком, который знает о тебе больше, чем ты сама готова признать.

Ночь не принесла ответов. Я ворочалась, считая трещины на потолке, пока они не начали складываться в причудливые узоры. Его фразы крутились в голове, как заезженная пластинка, царапая сознание: «Вы останетесь здесь… никогда не выйдете…»…

В мастерской было душно, даже с открытым окном, и я чувствовала, как прошлое давит на плечи, словно невидимые цепи.

Я взяла ножницы, начала резать старые эскизы, но вместо освобождения почувствовала, как режу саму себя. Каждое движение было словно удар по сердцу.

– Хватит, – прошипела я, запивая кофе таблеткой от головной боли. Горечь во рту казалась символичной.

День прошёл впустую.

Я пришивала пуговицы к корсету и трижды переделывала шов, потому что руки дрожали, выдавая моё волнение. В какой-то момент я поймала себя на том, что рисую его лицо на обороте счёта за аренду. Тупой карандаш царапал бумагу, вырисовывая острые скулы, жёсткий взгляд и презрительную складку у рта.

– Чёрт! – Я смяла бумагу, швырнув её в урну, но она, как назло, отскочила и упала на пол.

К вечеру договор, будто сам собой, оказался в моей сумке. Я стояла на пороге мастерской, ключи дрожали в руке, а в голове билась одна мысль:

“Что ты делаешь?”.

Закат окрашивал небо в кровавые тона, и я вдруг поняла, что это может быть последний раз, когда я ухожу из своей маленькой крепости.

– Последний шанс, – прошептала я, глядя на угасающее солнце. – Или последний шаг в пропасть.

Офис Гольдшмидт был похож на ледяную скульптуру – сверкающий, острый, бездушный. Стеклянные стены искрились под холодным светом люминесцентных ламп, а стальные рамы окон резали вид Милана на геометрические куски, словно гигантская рука расчертила город под линейку. Даже воздух здесь казался стерильным, пропитанным запахом металла и дорогого парфюма, застывшего в тишине. Секретарь с лицом, словно выточенным из мрамора, проводил меня к лифту. Его шаги отдавались эхом в пустом холле, будто мы шли по коридору заброшенного дворца, а не к сердцу империи ювелирного короля.

– Августин ждёт вас, – произнёс он, не меняя интонации, будто зачитывал инструкцию к микроволновке.

Лифт взмыл вверх, а мой желудок остался где-то на первом этаже. Дверь открылась беззвучно, словно боялась нарушить священную тишину этого места.

Я вошла без стука – дерзость, которая обожгла мне губы, как крепкий виски.

Он сидел за столом из матового стекла, заваленным бумагами. Без пиджака, рукава белоснежной рубашки закатаны до локтей, обнажая вены, будто вычерченные тушью. На шее – тонкая цепочка с крошечным серебряным ключом.

«Ключ от чего? От сейфа? От сердца? Или от клетки, где он держит свои страхи?»

– Вы опоздали на два часа, – сказал он, не отрываясь от документов. Голос – ровный, как лезвие ножа.

Я швырнула папку на стол. Она проехала по гладкой поверхности, едва не сбив хрустальную пресс-папье в форме слезы.

– А вы всё ещё воображаете, что мир вертится по вашему расписанию? – мои ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы боли.