Вероника Фокс – Ледяная подача (страница 5)

Внутри всё вскипело. Кровь прилила к лицу, пальцы невольно сжались в кулаки под столом. Он одним махом перечёркивал часы моей работы, мои расчёты, мою уверенность. Будто всё, над чем я трудилась, было не важно, не нужно, не достойно внимания.

– Ты предлагаешь просто выпустить их на поле и сказать «развлекайтесь»? – голос дрогнул, но я тут же взяла себя в руки. – Без структуры? Без какого‑то плана? Кто будет отвечать за безопасность? Кто будет гарантировать, что каждый ребёнок будет вовлечён, а не останется в углу?

Он посмотрел на меня – спокойно, почти мягко. И это спокойствие только сильнее подстёгивало раздражение.

– Я, – сказал просто. – Мы. Волонтёры. Мы будем с ними. Не стоять с секундомером и чек‑листом, а играть. Если видим, что кому‑то скучно – подойдём, заинтересуем. Если кто‑то хочет гонять мяч весь день – пусть гоняет. Это же праздник, а не урок физкультуры по стандартам ФГОС.

– Это наивно и непрофессионально! – маска хладнокровия треснула, голос сорвался в пронзительную высоту. – Ты всерьёз думаешь, что твоей харизмы и желания «поиграть» хватит на тридцать человек? Не сработает! Нужна система! Запасные планы! Бюджет, который не улетит в трубу из‑за твоей импровизации!

Он чуть откинулся на стуле, усмехнулся – спокойно, почти лениво.

– Система… – протянул он, будто пробуя слово на вкус. – Знаешь, я и сам часть системы. Хоккейной. Там есть план, тактика, разборы. Но самое главное случается, когда весь этот план летит к чёрту. Когда ты один на один с бьющим, и нужно угадать, куда полетит шайба. Не потому что так в схеме нарисовано. А потому что ты чувствуешь игру. Вот и здесь так же. Нужно чувствовать, что нужно детям. А не втискивать их в твой безупречный Excel.

Его слова жалили, будто крапива. Опять он это делает – превращает мою собранность, мои расчёты в что‑то бездушное, механическое. Но сейчас это не просто спор в кафе, не пустая перепалка. Это дело. Моё дело. То, что я хотела сделать идеально – не для галочки, не для отчёта, а по‑настоящему.

Внутри всё горело: раздражение, обида, злость на его лёгкость, на эту уверенность, будто он один знает, как надо. Будто всё, над чем я билась днями, – просто бумажки, цифры, пустые формальности.

– Ты не понимаешь, – голос дрогнул, но я стиснула зубы и продолжила. – Это не игра. Это ответственность. Если что‑то пойдёт не так… – Слова застряли в горле, и я резко захлопнула ноутбук. Щёлчок прозвучал оглушительно громко в этой напряжённой тишине. – Я не могу работать в таком режиме. Я несу ответственность. За всё.

Он вдруг перестал улыбаться. Взгляд стал твёрдым, почти жёстким.

– И я несу, – произнёс он чётко, без тени насмешки. – Но моя ответственность – чтобы детям было хорошо. По‑настоящему хорошо, а не чтобы твой график сошёлся до копейки. Давай начистоту, принцесса. Ты боишься. Боишься импровизации, боишься, что что‑то пойдёт не по твоему сценарию. Поэтому ты выстраиваешь эти неприступные стены из планов и таблиц – такие высокие, что за ними уже не видно тех, ради кого всё затевается. А это просто дети. Живые. Которые хотят радоваться, а не маршировать по расписанию.

В груди будто что‑то оборвалось. Резкая, колющая боль – он снова попал в точку. Не в страх провала проекта, нет. В самый настоящий, липкий страх потери контроля. И теперь он держал этот страх в руках, как неопровержимую улику, и смотрел прямо в глаза.

– Ты ничего обо мне не знаешь, – выдохнула я почти шёпотом. В этом шёпоте было всё: злость, обида, отчаяние.

– Знаю, – отрезал он, не отводя взгляда. – Знаю, что ты всегда выбираешь безопасность вместо риска. Порядок вместо веселья. Цифры вместо людей. И знаю, что так ты просто задушишь этот проект ещё до его рождения. Ты хочешь сделать музей спорта – с табличками и регламентами. А надо устроить праздник. Настоящий. Выбор за тобой.

Мы сидели друг напротив друга, как два полководца после первой битвы – ничья, никто не взял верх. Воздух будто сгустился от неприязни. Но за этой враждебностью пряталось что‑то ещё – непримиримое разногласие, которое не стереть парой фраз.

И самое паршивое – в его словах звучала правда. Моя идея и правда выходила какой‑то… бездушной. Зато его план – чистой воды авантюра!

– Я не откажусь от структуры, – произнесла я, цепляясь за уверенность, как за спасательный круг. – Но… – слово застряло в горле, – но можно добавить зону свободной игры. К примеру на час. И под присмотром.

Он вскинул брови, потом усмехнулся – на этот раз без яда, скорее с удивлением.

– Ого. Прогресс. Ладно. Пусть будет твоя ротация по зонам. Только давай не «зона», а… «базы приключений»? Звучит же круче. И без этих твоих отчётов на десять страниц – волонтёры разбегутся. А в конце – большая свободная игра. Хочешь – в вышибалы, хочешь – в хоккей на траве. Договорились?

Он протянул руку через стол. Не для протокольного рукопожатия, а будто заключая сделку. Ладонь лежала открыто, вызывающе.

Смотреть на неё было противно. Прикоснуться – почти невыносимо. Но продолжать эту бессмысленную войну? Бесперспективно. Куратор уже списала нас в одну команду.

Я медленно подняла руку. Наше рукопожатие вышло коротким, жёстким, ледяным. Как перемирие, о котором оба знаем – ненадолго.

– Договорились, – бросила я, отдёргивая ладонь. – Но бюджет и логистика – мои. И это не обсуждается!

– Да забирай себе на здоровье, – бросил он, поднимаясь. – А я займусь главным – принесу на праздник жизнь. До завтра, Орлова. Присылай свои таблицы, я… посмотрю, если будет время.

Дверь за ним тихо щёлкнула, и в аудитории повисла оглушительная тишина. Я осталась одна.

Ещё несколько секунд я сидела неподвижно, будто пригвождённая к месту. В воздухе ещё держался свежий запах его дезодоранта – древесный, резкий, неуместный в этой затхлой комнате. И вместе с ним – ощущение полного опустошения.

В голове шумело, мысли путались. Я проиграла. Нет, стоп. Я пошла на компромисс. Но почему тогда внутри такая горечь, будто меня просто смяли и отбросили в сторону?

Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Почему его беспечная уверенность казались сильнее моих выверенных линий и расчётов? Почему его «жизнь» выглядела привлекательнее моего порядка?

Я открыла чат «Большая четвёрка». Пальцы повисли над клавиатурой, не решаясь нажать ни одну клавишу. Что тут скажешь? «Девочки, вы не поверите – мой напарник по проекту тот самый хоккеист‑хам»?

В воображении тут же вспыхнули картины: Ника уже вскипает, требует «принимать меры», Рина сыплет успокаивающими стикерами, а Соня засыпает вопросами – один за другим, не давая перевести дух. От этой мысли внутри всё сжалось. Нет. Не сейчас.

Слишком свежо было ощущение унижения. Слишком явственно жгло где‑то за рёбрами.

Я закрыла чат. Пока не буду. Сначала нужно собраться. Взять себя в руки. Придумать, как вести себя с ним – со Стасом Пожарским.

Его имя теперь будто обрело вес. Тяжёлый, неудобный, колючий. Оно царапало изнутри каждый раз, когда я его мысленно произносила.

«Принцесса в башне из планов», – так он меня назвал. А себя? Шутом? Драконом? Спасителем? Неважно. Главное – он явно считал, что знает, как надо. И это злило больше всего.

Я медленно собрала вещи. Усталость навалилась вдруг – тягучая, глухая, будто я не в аудитории сидела, а пробежала кросс в полном снаряжении. Странно: на корте всё было понятно. Правила, границы, чёткие линии. Здесь же – ни одного ориентира. Только он и его непредсказуемость.

И где‑то глубоко, под слоями раздражения, под коркой обиды, шевельнулся крошечный, опасный вопрос: а вдруг… вдруг в его безумной идее – «почувствовать, что нужно детям» – есть хоть капля правды?

Я тут же задавила эту мысль. Резко, безжалостно. Нет. Правда – за порядком. За системой. За контролем. И я это докажу. Даже если придётся идти против него.

Но осадок остался. Горький, как пепел.

Проект, который должен был стать моей победой, моей отдушиной, теперь казался минным полем.

А он – самым непредсказуемым взрывом на этом поле.

Глава 4. Стас

После нашей «продуктивной» встречи внутри всё горело. Словно каждый нерв оголился, отзываясь на малейшее прикосновение тупой, ноющей болью.

Орлова… Её бесстрастный голос, сухие таблицы, этот ледяной тон – всё это резало глубже любых слов. Я чувствовал, как внутри поднимается волна ярости, которую невозможно удержать. В хоккее всё понятно: есть правила, есть соперник, есть лёд под ногами. А с ней – будто сражаешься с тенью, которая меняет форму, стоит только замахнуться.

Я брёл по коридорам универа, а в голове снова и снова звучали её слова:

«Это наивно и непрофессионально».

Кровь вскипала при мысли о них. С десяти лет на льду – и что? Организовывал турниры, когда тренеры забывали про билеты, вытаскивал команду из любых передряг. Я знаю, что такое ответственность, знаю, как держать людей вместе. Но для неё это просто «хаос».

Она сидела в своей башне из безупречных графиков и не видела – или не хотела видеть – живого огня, который горит в настоящей работе. Только строчки, только цифры, только её непогрешимая правота. И от этого становилось ещё горше.

Мне отчаянно хотелось её пронять. Не унизить – нет, это было бы мелко. Хотелось распахнуть перед ней дверь в мой мир, показать, как бьётся жизнь там, где нет графиков и расписаний. Где решение рождается за долю секунды – на скорости, на ощупь, ведомое инстинктом, а не алгоритмом.