Вероника Фокс – Десять дней до нашей любви (страница 5)

Я замерла, боясь пошевелиться. Потом, преодолевая оцепенение, повернула голову.

Его лицо было так близко, что я могла бы сосчитать каждую ресницу. Они были тёмными, чуть влажными от тающего снега. Я разглядела мельчайшие морщинки у глаз – не от возраста, а от привычки щуриться, будто от яркого солнца или от сосредоточенной мысли. Лёгкая щетина золотилась на скулах, и я, к своему ужасу, поймала себя на желании узнать, колется ли она на ощупь. Его дыхание, ровное, но участившееся, касалось моей кожи, смешиваясь с моим собственным – сбивчивым и прерывистым

Мы лежали, связанные не только опутавшими ноги поводками, но и этим нелепым, невыносимо интимным положением. Бедро прижалось к бедру, плечо – к плечу под толщей пуховиков. Любое движение, любая попытка высвободиться лишь сильнее стягивали узлы и приближали нас друг к другу. Я чувствовала тепло его тела сквозь все слои одежды и безумно смущалась этого.

В его тёмных, всегда таких отстранённых глазах я увидела собственное отражение: глаза, широко раскрытые от шока, растрёпанные волосы, прилипшую к щеке снежинку. И ещё что‑то – не панику, а то же самое ошеломлённое осознание абсурда. Он молчал, и эта тишина была громче любого крика. Она была наполнена свистом ветра, ударами сердца в ушах и жужжащим сознанием того, насколько непозволительно близко оказались наши лица.

Тишину разорвал его голос. Негромкий, приглушённый снегом, он прозвучал прямо у моего уха – и по спине пробежали мурашки.

– Как вы еще дожили…, – произнес он с медленной, почти обреченной четкостью, – до такого возраста с вашей собакой?

В его голосе не было злости. Была глубокая, бесконечная констатация факта, смешанная с таким недоумением, что у меня внутри что-то дрогнуло и рассыпалось. Истерический пузырь подкатил к горлу. Я сдержала смех, но он вырвался наружу тихим, сдавленным фырканьем, которое тут же превратилось в неконтролируемый смех. Я смеялась, чувствуя, как дрожат плечи и как слезы от смеха смешиваются с тающим снегом на ресницах.

– Не понимаю, что тут смешного? – вновь сраказ Виталий, а я продолжила смеяться, будто бы мне в рот попала смешинка.

К моему изумлению, уголок его губ дрогнул. Это была еще не улыбка, но явная трещинка в ледяной маске, которую он так старательно носил. Он попытался пошевелиться, высвободить руку, но лишь сильнее затянул узел на моей ноге.

– Вы делаете хуже!– вскрикнула я, невольно дёрнувшись. – Так мы вообще не выберемся отсюда.

Мы замерли, тяжело дыша.

– Предлагаю перемирие, – произнесла я тише, чем собиралась. Голос звучал непривычно робко. – Иначе нас здесь найдут весной – в виде двух обледеневших статуй.

Он задержал на мне взгляд дольше обычного, потом кивнул – едва заметно, почти неохотно.

– Согласен. И что предлагаете?

Я сглотнула, пытаясь сосредоточиться.

– Выбраться отсюда, правда, без резких движений.

Мы начали двигаться медленно. Он приподнялся на локте, стараясь не засыпать меня снегом, а я попыталась освободить руку, чтобы дотянуться до узла на его ноге. Наши пальцы в толстых перчатках неуклюже скользили по мокрому нейлону, то и дело соприкасаясь. Каждое такое прикосновение отзывалось странными мурашками где‑то между лопатками.

– Позвольте, – вдруг произнёс он, и его рука в тёмной перчатке накрыла мою, мягко отодвигая в сторону. Прикосновение длилось долю секунды, но по спине пробежал явственный разряд. – Здесь нужно потянуть вот так.

Его пальцы ловко нащупали нужный узел, движения стали увереннее. Я невольно залюбовалась этой точностью – будто он всю жизнь только и делал, что распутывал узлы в сугробах.

Мы были настолько поглощены процессом, что почти не замечали окружающего мира. Только шум собственного дыхания, хруст снега и это странное, нарастающее тепло между нами.

Где‑то сбоку раздался тихий вздох. Айрис, видимо устав от суеты, улеглась рядом, положив голову мне на бок. Север сел у головы Виталия, но с видом глубокого удовлетворения – словно знал что‑то, чего не знали мы.

Наконец последняя петля ослабла. Он осторожно высвободил свои ноги, потом протянул руку мне. Его ладонь, даже сквозь перчатку, оказалась твёрдой и тёплой. Я ухватилась за неё, чувствуя, как по телу пробегает волна странного, необъяснимого тепла.

Поднявшись, я принялась отряхивать снег, который успел забиться за воротник и в рукава. Когда я наконец выпрямилась, мы оказались лицом к лицу – оба взъерошенные, красные от мороза и усилий, с искрящимися от снежинок волосами. Совершенно нелепые.

И всё же… в этом было что‑то до странности правильное.

Тишина снова опустилась на нас, но теперь она была другой. Не неловкой, а наэлектризованной. Наполненной невысказанными словами и неосознанными желаниями.

– Спасибо, – вымолвила я наконец, чувствуя, как горят щёки – то ли от мороза, то ли от чего‑то другого. .

– Взаимно, – отозвался он, и в его голосе прозвучала непривычная мягкость. Потом он посмотрел на собак, которые теперь выглядели как закадычные друзья: Айрис нежно покусывала поводок Севера, а тот лишь снисходительно поглядывал на неё. – Кажется, они подружились.

– Айрис со всеми дружит, – улыбнулась я, чувствуя, как напряжение постепенно отпускает. – Это её жизненная позиция. Всегда идти на контакт, несмотря ни на что.

Он усмехнулся – на этот раз по‑настоящему, без тени сдержанности. И от этой улыбки что‑то внутри меня перевернулось.

– Похоже, нам стоит взять с неё пример.

Это было сказано так тихо, так невпопад – словно признание, вырвавшееся против воли. Я даже не сразу поняла, что он это произнёс вслух. А когда осознала, странное тепло растеклось где‑то в груди, будто крошечная льдинка растаяла от неожиданного прикосновения.

– Новогодние будут громкие, – сказала я, осторожно подбирая слова. – Может, стоит уйти в лес, подальше? Или в домике переждать с включённой музыкой?

Он вскинул на меня глаза – в них мелькнуло искреннее удивление. Видимо, он ожидал шутки или лёгкого подтрунивания, а не вполне разумного предложения. На секунду его лицо стало таким… обычным. Человеческим. Без этой привычной ледяной маски.

– Возможно, – наконец кивнул он. Запнулся на полуслове, будто спохватившись, и добавил чуть торопливее: – Спасибо. За идею.

Мы замерли на миг – два силуэта на фоне заснеженного пейзажа, окружённые суетящимися собаками. Где‑то сбоку уже завязалась новая дружба: пара лаек с любопытством обнюхивала Айрис и Севера, а те, к моему удивлению, отвечали взаимностью.

– Мне, пожалуй, надо… – я неопределённо повела рукой в сторону Айрис, которая уже успела вовлечь в свою орбиту целую свору четвероногих поклонников. Она крутилась, подпрыгивала и явно собиралась устроить весёлую беготню.

– Да, – быстро согласился он, словно боясь, что я скажу что‑то ещё. – И мне тоже.

Мы обменялись короткими кивками – уже не как чужие люди, случайно столкнувшиеся на прогулке, а как сообщники, только что пережившие маленькое приключение. Развернулись и пошли в разные стороны, подзывая своих питомцев.

– Айрис, ко мне! – окликнула я, и она, напоследок одарив Севера многозначительным взглядом, послушно бросилась следом.

Я шла, чувствуя, как мокрый снег тает на шее, а ледяные капли пробираются за шиворот. Но внутри, вопреки зимней свежести, разгорался странный, согревающий огонёк. Мысли снова и снова возвращались к тому мгновению: его лицо так близко, что можно разглядеть мельчайшие снежинки в ресницах; тихий голос..

План «никаких контактов» – был растоптан, завален снегом и опутан нейлоновыми верёвками так основательно, что восстанавливать его казалось бессмысленным.

И, что самое удивительное, мне вовсе не хотелось этого делать. По крайней мере, не сейчас.

Может, глинтвейн в кафе и правда не такая плохая идея?

И… да, признаюсь самой себе, что меня распирало любопытство. Хотелось снова увидеть, как дрогнут уголки его губ, прежде чем он успеет надеть привычную маску.

Я невольно обернулась.

Он уже был далеко – шёл к своему домику прямой, негнущейся походкой, будто боялся потерять равновесие, если хоть немного расслабится.

Но Север… Север теперь шёл чуть впереди, периодически оборачиваясь туда, где осталась Айрис.

На губах сама собой появилась улыбка. Похоже, не только мы с ним оказались втянуты в эту странную игру.

Глава 4. Виталий

Тишина после столкновения в сугробе оказалась обманчивой – она не просто звенела у меня в ушах, а пульсировала, словно собственное сердце, отбивающее сумасшедший ритм. И сквозь этот назойливый звон настойчиво пробивался её смех – смущённый, искренний, будто первый глоток воздуха после долгого ныряния в ледяную бездну.

Я сидел за столом, уставившись в экран ноутбука. Линии будущего небоскрёба «Согласие» – моего проекта, над которым я провёл бессонные ночи, – вдруг предстали передо мной до абсурда прямыми и бездушными. Они выглядели как насмешка, как молчаливое обвинение в том, что я пытался спрятаться за чертежами от всего живого и непредсказуемого.

Эти линии я вычерчивал с маниакальной точностью, будто возводил неприступную крепость. Крепость, которая должна была защитить меня от реальности: от отца в больничной палате, чья рука судорожно сжимала мою, не в силах выговорить ни слова после инсульта; от Лены, чьи глаза в аэропорту были сухими и бесконечно далёкими, словно между нами уже пролегла бездонная пропасть.