Вероника Добровольская – Семейные тайны. Книга 15. "Светлячок" (страница 4)
Он посмотрел на Степана, который, тяжело дыша, гладил взволнованную лошадь. В его глазах не было страха, только усталость и спокойствие. Максим понял, что Степан не просто остановил лошадь. Он усмирил этот "огонь", эту дикую силу.
В этот день Максим узнал, что мир гораздо сложнее и удивительнее, чем он думал. Что сказки могут иметь реальное воплощение, а героизм может проявляться в самых неожиданных моментах. И что даже в самом страшном огне может быть скрыта красота, которую может увидеть только тот, кто осмелится взглянуть. И неожиданно мальчику захотелось прикоснуться к животному, обуздать эту силу. В свои пять он был смышленым и не по годам развит.
Перепуганный отец Василий подхватив сына на руки, бросился домой, успев сунуть в руку Степана денежку, тот с поклоном её принял. Но не знал ещё отец Василий, что в Максима уже проник этот рыжий жеребец и сказка скоро станет былью. Что мальчик не отстанет от Степана, прося его научить ездить верхом и как обуздать самого строптивого жеребца.
– Сыночек, ведь твоя судьба быть священником.– отец Василий поставил перед собой Максима и пригладил бороду. Его взгляд, обычно мягкий и полный отеческой любви, сегодня был строг, как церковный устав.. – А лошади это для цыган да гусар . Не для тех, кто служит Господу
Максим насупился. Его губы, обычно готовые к улыбке, сжались в обиженную линию. Он посмотрел на отца, и в его глазах плескалось недоумение, смешанное с протестом.– Но, батюшка, – проговорил он, его голос дрогнул от обиды, – отец Варсонофий же не гусар и не цыган, а лошадей вон как любит! Он их гладит, разговаривает с ними, и они его слушаются!
Отец Василий чуть не взвыл, отец Варсонофий в другом селе служит и на праздники они к ним приезжали и знал ли тогда отец Василий, что сын о нём вспомнит. Отец Варсонофий, его друг детства, действительно был известен своей любовью к лошадям. Он часто говорил, что в их грации и силе видит отражение божественной мощи. И вот теперь этот аргумент, такой простой и понятный для мальчика, оказался камнем преткновения.– Так отец Варсонофий в армии служил, приход только когда ты родился, получил , гусаром он был, а потом в веру решил уйти. Ещё не научился он свои желания удерживать.
Максим насупился и обиженно посмотрел на отца.– Но он же всё равно священник.
Отец Василий понял, что проиграл эту битву, даже не начав её. Его слова, казавшиеся ему такими неоспоримыми, разбились о детскую логику и пример уважаемого человека. Он вздохнул, глубоко, так, что зашуршала его ряса. Взгляд его скользнул к окну, где на залитом солнцем лугу резвился молодой жеребенок, его грива развевалась на ветру, словно знамя свободы.– Господи, – прошептал он, сложив руки в молитве, – дай мне мудрости.
Но мудрость, казалось, не спешила являться. Вместо неё, в руке отца Василия, сжалась тонкая, но крепкая розга. Он не любил прибегать к ней, но иногда, как он считал, это было единственным способом донести до упрямого сердца истину. – Слушаться отца надо бы, Максим, – сказал он, его голос стал чуть более резким, – да почитать слова его. Сиди книги учи, да грамоте обучайся. Это твой путь. А лошади… лошади это божье наказанье нам. Они отвлекают от главного, от служения. А ты священником будешь, и негоже всякому такому учиться. Это не наше дело.
Максим вытер слезы и сопли, гордо вскинул голову.– Я всё равно буду к лошадям ходить, и Степан меня научит.
– Ох, сыночек родной!– Запричитала Анна, платок её сбился, передник, испачканный в муке, сбит на набекрень. Когда отец порол сыночка её ненаглядного, она стояла, закусив конец платка, а вторым вытирала себе слезы. Она упала на колени перед сыном.– Да, что ты дитятко то надумал. Негоже поповскому сыну как обычным детям вести себя. В строгости должен ты себя держать.
Сколько не уговаривал его отец Василий, сколько не плакала мать, мальчик не сдавался. А Степан сдался.
*****
Полуденный зной обволакивал всю деревню, превращая воздух в густую, дрожащую массу. Солнце стояло в зените, безжалостно паля раскаленную землю, и даже тени от покосившихся заборов казались выцветшими и вялыми. Тишина, обычно нарушаемая лишь стрекотом кузнечиков да ленивым жужжанием пчел, сегодня была почти осязаемой, словно сама природа замерла в ожидании прохлады.
– Степан! – Раздался с улицы громкий крик, прорезавший тишину послеполуденного зноя.
Степан, занятый чисткой копыт старого мерина, тяжело вздохнул. Мысль о том, что этот крик принадлежит Максиму, заставила его внутренне содрогнуться. «Лучше бы его жеребец убил», – промелькнуло в голове, но тут же было отброшено как греховное. Он испуганно перекрестил рот, словно пытаясь остановить недобрые слова, и, прихрамывая, вышел из прохладной конюшни на залитый солнцем двор. Яркий свет ударил по глазам, заставив их зажмуриться. Воздух был настолько горячим, что казалось, будто он обжигает легкие. Пыль поднималась от каждого его шага, оседая на выцветшей рубахе и потрескавшихся сапогах. На улице ни души. Все, кто мог, укрылись от полуденного зноя в домах, в тени деревьев, в прохладе погребов. Только Максим, видимо, был настолько нетерпелив или настолько уверен в своей неуязвимости, что выскочил наружу.
Перед ним, словно аист, поджав одну ногу, стоял Максим. Босиком, в косоворотке, пыльных штанах с порванной коленкой, на голове – старый, выцветший картуз. Он не был похож на поповского сына, скорее – на обычного деревенского паренька, чьи дни проходили в поле и у реки. Но сейчас в его облике было что-то иное, что-то, что заставило Степана насторожиться. Лоб Максима был нахмурен, а взгляд, устремленный на Степана, выражал странную смесь отчаяния и решимости.– Чего тебе, неслух? – спросил Степан, стараясь придать голосу спокойствие, хотя внутри уже предчувствовал нечто утомительное. Он знал Максима с пеленок. Этот мальчишка всегда был себе на уме, вечно в каких-то переделках, но никогда не приходил с пустыми руками. Всегда с какой-то просьбой, с какой-то бедой, которую, как он думал, только Степан мог разрешить.
Максим не ответил сразу. Он переступил с ноги на ногу, словно пытаясь найти опору в этой внезапной тишине. Его взгляд скользнул по Степану, по его добротной рубахе, по начищенным сапогам, и снова вернулся к лицу.
– Степан Петрович, – начал он наконец, и голос его дрогнул, – мне… мне нужна помощь. Большая помощь.
Научи меня как самую строптивую лошадь сделать доброй, – выпалил Максим, не отводя взгляда.
Степан прищурился. Строптивая лошадь – это одно. Но строптивый мальчишка, который, судя по всему, уже успел натворить дел, – совсем другое.
– Отец Василий меня заругает! – Как последний аргумент, привел Степан, надеясь, что это остановит Максима. Он знал, что отец Василий, хоть и строг, но справедлив, и если Максим что-то натворил, то наказания не избежать.
Максим вытер нос рукавом, и его плечи слегка опустились. Он выдохнул, и в этом выдохе слышалась вся тяжесть его детских переживаний.– Не заругает, он согласился, – проговорил Максим, и в его голосе появилась какая-то странная смесь облегчения и обреченности. – Но что бы я потом книги читал. Да сто поклонов сделал. Да и выпорол он меня.
Степан фыркнул. Он не мог сдержать смешка, представив себе эту картину: отец Василий, с его грозным видом, в процессе исполнения наказания и Максим, с его неуемной энергией. Но тут же опомнился, понимая, что обижает малыша, который, несмотря на свой возраст, стоял перед ним как исполин, готовый принять любые испытания ради своей цели.
– Ну ладно, пошли, – сказал Степан, и в его голосе уже не было прежней усталости, а появилось что-то похожее на интерес. – Посмотрим, что за «строптивая лошадь» у тебя такая. И что за «доброта» тебе нужна.
А на следующий день Степан проходя мимо церкви был остановлен отцом Василием.– Ты же обещал его удержать от этой пагубной страсти!
Степан, почесал затылок.– Да я пытался, батюшка, честное слово! Но он как тот жеребенок, что резвится на лугу – ни за узду, ни за слово не удержать. Уперся, как тот теленок, и всё тут. Говорит Он же у вас такой же упрямый, как и вы в молодости, когда за матушкой Анной ухаживали, а отец ваш против был.
Отец Василий нахмурился, но в глазах его мелькнула искорка понимания. Он вспомнил свою юность, свою борьбу за любовь.– Значит, так, – сказал он, уже не так строго. – Если он так хочет учиться, пусть учится. Но с условием. Он должен помогать тебе в конюшне. Чистить стойла, кормить лошадей, ухаживать за ними. И только после этого, когда вся работа будет сделана, ты будешь его учить.
Степан облегченно вздохнул. – Так и сделаем, батюшка. Он у вас парень смышленый, быстро всему научится.
Отец Василий, уставший после долгого дня, переступил порог дома. Тишина, нарушаемая лишь шелестом страниц, встретила его. Анна, встретила его у двери, приложив палец к губам.
–С утра сидит! – прошептала она, кивнув в сторону комнаты, где за столом, склонившись над книгой, сидел Максим. -Книжки читает, да цифры считает.– Ох, если бы знала что читает Максим, наверно бы взяла хворостину.
Отец Василий улыбнулся. Его пятилетний сын был необычайно умен и любознателен. Но Анна, как и многие матери, видела лишь поверхностную картину. Она не знала, что Максим не просто "читает книжки". Он погрузился в мир, который открыл ему отец Варсонофий – Иллюстрированный курс по верховой езде Шахматова.