Вероника Батхен – Настоящая фантастика 2016 (страница 95)
Но не только злоба и вражда – увы, преграждали Ему путь. В четырех созвездиях настойчиво предлагали выгодный брак – да и нельзя опровергнуть тот факт, что невесты (в совокупности и по очереди) были красивы, умны, обладали состоянием и имели влиятельных родственников. Но тогда бы Ему пришлось там (в каждом из четырех случаев) остаться надолго. Он бы мог улучшить жизнь в тех местах, Его стали бы – не сразу, но потом – благодарить и обожать. Но пришлось бы позабыть – хотя бы на время – о той великой миссии, которой Он – при поддержке других, в том числе и официальных властей своего отнюдь не маленького созвездия – решил посвятить лучшие годы своей жизни, «свою эпоху расцвета» – как ласково сказал министр звездоплавания, обняв Его перед задвиганием входной двери в корабль…
С родины слали – по мере прохождения дальних галактик – поздравления с удачным завершением очередного этапа путешествия, сводки о погоде и культурных мероприятиях, курсе инопланетных валют и прочих полезных мелочах, актуальных в тех созвездиях, которые вскоре окажутся на его пути. Но Он старался нигде не задерживаться. Не стоило размениваться на мелочи и браться за то, что успешно могут сделать другие.
Только Его корабль вынырнул в пределы той галактической системы и стала видна конечная цель пути, на экране появились стремительно приближающиеся точки – ракеты. В нарушение Межгалактического Кодекса – сначала запрос и только после двукратного предупреждения – обстрел, по кораблю пытались нанесли удар, даже не махнув призывно конечностью, не вступая в переписку и переговоры! Да, по меньшей мере невежливо! И непрактично – тот, кто сумел забраться в такую глушь (хотя официально все районы галактики равны, но есть более престижные – к центру, там Солнца ярче и пляжи на орбитах чище), вряд ли уделит должное внимание такой устаревшей военной экзотике.
Дальнейшее было делом привычным. Наверняка Его корабль сочли обычным «звездным глюком», оштрафовали дежурных на боевом пульте за растрату ракет и внесли информацию о случившемся навечно – пока живет электричество – в архив.
А Его корабль, никем не замеченный и не зафиксированный – дабы не смущать аборигенов нелестной характеристикой их уровня технологий, тихо приземлился.
Он отворил входную дверь и шагнул навстречу местной неизвестности (слишком разные данные о ней имелись). И ее представителям.
Вскоре произошел первый Контакт.
– Смотри, какой чудный котик! Наверно, потерялся. Давай возьмем домой, сфоткаем и повесим на подъездах объявления.
– А если хозяин не найдется?
– Оставим себе. – И девочка, еще взглянув на улыбнувшуюся мать, бережно взяла котика на руки и тихо прошептала ему в ухо: «Мурррр». И уже втроем – девочка-мать-кот – они отправились в ближайший зоомагазин за кормом.
С одной стороны, Его порадовала такая забота – «возьмем». С другой – выражение «хозяин» – ну, в общем, оно противоречило Галактическому Кодексу Равенства Разумных Существ. А ведь, согласно информации приславшего его сюда Центра, существ, «аналогичных» Его роду, – несколько миллиардов. И Он, Инспектор по правам кошачьих во Вселенной, должен все выяснить. На собственной шкуре.
А уже на основании Его доклада будет принято решение о Контакте с Землей.
Дмитрий Володихин
Свет над полями Арля
Агнесса ван Рейн источала запах цветущего миндаля. В полумраке кофейни от ее волос во все стороны расходилось легкое сияние.
Тогда я еще не любил ее. Значит, воображение не могло обмануть меня, дорисовав несуществующее свечение вокруг головы женщины, которая не знала, как от меня отделаться.
Пять минут назад она закончила рассказывать о Винсенте ван Гоге. Говорила, не переставая, четыре часа, а потом иссякла и в одно мгновение стала похожа на мятую рубашку, брошенную в угол. В ее чашке оставалось кофе на два глотка. За это время Агнесса ван Рейн должна была придумать, как повежливее сказать мне «до свидания».
От ее волос шел свет. С каждой секундой он становился слабее, но все еще не пропал до конца.
– Жаль, что вы не улыбаетесь.
– Что? – В ее глазах я видел отражение надоедливой мухи. Мое отражение. Она, кажется, уже начала привыкать, что больше эту муху не увидит, но тут несносное создание опять зажужжало.
– Агнесса, за мгновение до того, как вы принимаетесь рассказывать о ван Гоге, у вас на лице нет улыбки. Через мгновение после того, как вы перестали рассказывать о ван Гоге, ее опять нет. Улыбка живет между этими двумя мгновениями. Мост Ланглуа, Агнесса. Ржаное поле, Агнесса. Храм в городке Овер-на-Уазе, Агнесса…
Сияние усилилось. Лицо моей собеседницы приняло мечтательное выражение. Жизнь откуда-то глубоко изнутри проступила на нем.
– …Желтый дом, Агнесса, – продолжал я, – и особенно свет, очень много света над полями под Арлем. Им захлебываешься, Агнесса.
– Свет над полями Арля… – сомнамбулически повторила она. – Я задыхаюсь от света над полями Арля. Мне не хватает легких для света над полями Арля… и мне все равно не хватает света…
– Свет, которым понизано все. Небо, фруктовые сады, трава, дома, реки, женские платки и шляпа сеятеля… везде свет. Его фантастически много. Его так много, словно Творение произошло минуту назад. Пригоршня досталась вам. Пригоршня досталась мне.
Она потрясенно молчала, глядя на меня.
– Агнесса, представьте, что мое лицо – часть полей под Арлем. Мой лоб – небо, мои глаза – солнце, мои щеки – нескошенная пшеница, мои губы – воздух, наполненный июньским полднем. Поцелуйте меня, Агнесса.
Она поднялась над столиком, наклонилась ко мне и легко прикоснулась устами к моим устам. Потом на миг отстранилась, вбирая в себя мой запах. Я встал, чтобы нам было легче дотянуться друг до друга.
В следующую секунду ее охватила страсть, она порывисто обняла меня и прижала к себе так, будто хотела, чтобы соприкоснулись не одежда с одеждой, а обнаженное сердце с обнаженным сердцем.
Агнесса целовала меня с яростной жаждой, я отвечал пламенем на пламя. Ее волосы светились, как гневная косматая звезда.
Отстранившись, наконец, она произнесла:
– Около восьми я буду у тебя в гостинице. Не смей отсутствовать.
– Я буду. Не смей не прийти.
Ее силуэт растворился в солнце, бившем сквозь стеклянную дверь. Звякнули дверные колокольцы.
Теперь я любил ее. Уж не знаю, как это получилось.
– Видишь ли, – увещевал меня Ханс, – моя сестра ни в чем не преуспела. Не сделала карьеры. Не завела себе подруг. Оттолкнула от себя всех парней, которые искали с ней знакомства. Попыталась стать художницей, но, признаться, никто в семье не воспринимает всерьез ее безумные попытки рисовать воздух…
– Воздух? – переспросил я, снимая чемодан с багажного транспортера.
– Именно. Тебе помочь?
Я помотал головой в смысле «нет».
– Так вот, старина, это странное создание. Очень доброе, хе-хе… очень нелюдимое и очень бестолковое. Одевается… то с какой-то аристократической изысканностью, а то вдруг берет вещь, которая просто ближе лежала. Но если тебе в Амстердаме нужен человек, который знает твоего обожаемого ван Гога как «Отче наш», то лучше моей сестрички не найти. Ни один гид ее не обскачет. Ван Гог – то единственное, что у нее получается. Зато получается так, как ни у кого.
Зеленым коридором мы прошли на выход из аэропорта. Зал для встречающих был почти пуст.
«Рисовать воздух… – думал я, – это, пожалуй, интересно. Тут могут быть толк и смысл, если, конечно…»
– Вот она, моя Агнесса, – Ханс ободряюще сжал мне локоть. – Не бойся, она хорошая. Хе-хе.
Навстречу двигалось существо в бесформенной хламиде. На лице застыло выражение непобедимой скорби – точь-в-точь старая лошадь, которую ведут на бойню. Взгляд существа был обращен куда-то внутрь, как у девушки с письмом с картины Вермеера.
Агнесса ван Рейн, не глядя, сунула мне руку для приветствия. Кажется, с тем же энтузиазмом она поздоровалась бы с автоматом для продажи чипсов.
Впервые я пожал ей руку четыре часа и сорок минут назад.
Агнесса ван Рейн постучалась ко мне в номер в назначенный час, ни минутой раньше или позже.
Взглянула на меня настороженно.
– Мне кое-что нужно от тебя. То, что ты начал давать мне в кофейне. Но прежде я хотела бы убедиться… что не ошиблась. Ты хорошо владеешь английским, но… ты понимаешь меня? Понимаешь, о чем я говорю?
Я кивнул и заговорил:
– Когда рождается весна, люди, растения и животные на время приближаются к сути своей, к тому, чем они были созданы в незапамятно давние времена. Если смотреть внимательно, свет проступает через их контуры. Свет идет изнутри, его можно пить, в нем можно купаться, им можно дышать…
Она остановила меня жестом. Разделась, положила ладонь мне на шею и поцеловала с обманчивой мягкостью. Агнесса ван Рейн искала совершенства, а потому за ее мягкостью чувствовалась беспощадная требовательность. Свет бил из нее гейзером, над головой Агнессы рассыпались снопы солнц.
Свет был нестерпим.
Его было как раз столько, сколько мне нужно и сколько нет на этом свете. Не было до сих пор…
Она, поцеловав, медлила. Ее понадобилось еще что-то.
– Свет над полями Арля, – сказал я.
Тогда Агнесса ван Рейн обернулась стихией горячего песка, стосковавшегося по дождю и взметнувшегося ввысь, к дождевому облаку. Беззащитная и неистовая, она за час срослась со мной в единое целое, в то, что никакая сила разорвать не способна.