Вероника Батхен – Настоящая фантастика 2016 (страница 67)
По случаю хорошей прибыли Пантелей не поскупился на баллон для «артиста». Завидев угощение, тот быстро скрутил крышечку и принялся пить с горла, обильно проливая на грудь.
– Совсем человек пропал, – прошептал профессор.
Но Гомес услышал, оторвался от пойла и четко произнес:
– Заткнись, козел!
В прихожей сапожник щелкнул выключателем. Под потолком загорелась пыльная лампочка.
– Опачки! – Пантелей довольно хлопнул в ладоши. – Может, и горячая водичка есть. Профессор, – он подтолкнул соседа к двери ванной, – не пугайте дите кровищей.
– Да-да, спасибо, – пролепетал Семионыч.
Однако Несмеяне было не до того. Она скинула сандалии, повесила кофту на детскую вешалку и поспешила в комнату. Вскоре из дверного проема заструился голубой свет, зазвучала музыка. Бабыленко прислушался: что-то знакомое, давно забытое.
– Первый контакт человека с инопланетной цивилизацией, – произнес вкрадчивый голос.
Сапожник вытащил из авоськи три бутылки пива в стекле, пенопластовый кузовок с бычками.
И голос знакомый. Как его? Ну, этот… На профессора еще похож. Иннокентий Смоктуновский! Точно! Кеша!
– Вот сегодня кидает, – Пантелей хмыкнул и отправился на кухню готовить Несмеяне ужин.
Дети пиво пить не должны. Да и бычки им ни к чему.
– Малышня! Каша поспела!
Бабыленко выглядел заботливым папашей. Соседки трещали, что он вроде как развелся со своей пассией и забрал ребенка. Кажется, жена Пантелея пила (по одной версии) или уехала с новым хахалем, бросив дочь, – толком никто не знал. Девочка оказалась молчаливой, замкнутой, как говорится, себе на уме, и в доме ее сразу назвали Несмеяной, так как теток с конфетками она сторонилась, с детьми не играла. Сильно переживает ребенок развод родителей – решили соседи.
Пантелей вошел в комнату с супником, полным гречневой каши, залитой молоком. Поверх выгоревшей оранжевой футболки и старых джинсов он нацепил передник с медвежонком, из кармашка торчала столовая ложка. Сапожник поставил супник перед Несмеяной, сгреб со столика газеты, скинул их на диван.
– Во! – он торжественно вручил ложку девочке.
На экране телека мерцал яркими блестками «Новогодний огонек».
– А хочется чего-то такого, земного, – пел артист в серебристом скафандре.
Пантелей призадумался: это ж какой год? И тут же спохватился:
– Ща хлебца принесу черненького!
Профессор стоял у небольшой школьной доски, внимательно рассматривая формулу. Сапожник в домашней суматохе совсем забыл про соседа.
– А вы, Семионыч? – спросил Бабыленко.
– Что? – тот обернулся – в глазах удивление и даже страх.
– Есть будете? – строго произнес Пантелей, вытирая руки передником. Почему-то зачесались кулаки.
– Я… Ну, я не голоден, – промямлил тот.
Вот, блин, угораздило. Теперь носись еще и с придурком.
– Короче: каша в кастрюле, молоко на плите. Кипяченое. Желаете чай – чувствуйте себя как дома, – не любил Пантелей нюни разводить. Семионыч – здоровый дядечка, вон сколько годков скинул – справится. Только бы мозгом не повредился, а то еще в детство впадет.
– Право слово! – всплеснул руками профессор. – Огромное вам спасибо, Пантелей… М-м-м. Отчество ваше…
– Так сойдет, – отмахнулся сапожник.
Очень хотелось к пиву с бычками.
– Никогда бы не подумал, что вы, Пантелей… Как же это? Отчество-то ваше…
– В смысле, не подумал? – нахмурился Бабыленко.
– Я о формуле! – спохватился профессор, видя, как меняется настроение хозяина.
– Та! – Лицо Пантелея просияло. – Эт не я! Эт Несмеяна нацарапала.
– Несмеяна? То есть как? – профессор удивленно округлил рот, глянул на девочку поверх очков. – Интересно, – бросил взгляд на доску, снова глянул на Несмеяну.
Девочка медленно ела кашу, аккуратно подбирая ложкой крупинки.
– Ребенок, – пожал плечами Бабыленко. – Кто ж его поймет? Увидела в журнале – срисовала и меня выучила.
– И что же означает, – Семионыч взмахнул рукой, описывая круг над формулой, – сие?
Теперь удивился Пантелей:
– Вы ж профессор! Вы ж должны знать!
Сосед сконфузился:
– У меня… несколько иной профиль. Видите ли, Пантелей… м-м-м… Да. Я – филолог.
Бабыленко озадаченно поскреб затылок.
– Типа Канта, что ль?
– О, нет! Кант – философ. Я же филолог. Предмет моего изучения – язык, литература.
Пантелею разговор начинал надоедать. Филолог или философ – один хрен.
– Короче. – Теперь он усиленно потер лоб, собираясь с мыслями. – Это уравнение Уилера – Девитта. Квантовая теория, описывающая «безвременную» Вселенную! – выпалил Бабыленко и перевел дух. – Все.
Он посмотрел на Несмеяну. Девочка сидела с набитым ртом и поднятой ложкой в руке, серьезно глядя на сапожника.
– Точно все, – Пантелей словно получил от нее бессловесное одобрение. – Физики, вроде вас, профессор, придумали.
И пошел на кухню – в холодильнике стыло пиво.
Профессор поморщился: медведь хорошо постарался, лишая Пантелея слуха. Но тот горланил от души из-за двери матового бокса, который еще вечером был ванной комнатой. Купание, судя по всему, доставляло сапожнику огромное наслаждение. Только как Семионыч ни прислушивался, не мог услышать плеска воды.
Дом, в котором жил профессор филологии с сапожником, построили в тысяча девятьсот далеком году. Легенда гласит, что богатый купец, однажды увидев аэроплан, решил создать в Городке завод по производству и ремонту чуда техники. Так появилась гостиница для заезжих инженеров и техников. Дело пошло, и успели поставить первый заводской цех, когда купец внезапно обанкротился. Из гостиницы сделали доходный дом, из завода – кожевенную фабрику.
До сих пор в комнате Пантелея осталась лепнина на потолке и даже старый камин, который в это утро был особо красив с бронзовыми часами на полке. А рядом неизменная доска с формулой Вселенной. Как ее там? «Безвременной» Вселенной.
Глупость несусветная. Филолог еще раз взглянул на закорючки. Даже школьнику известно, что с течением времени Вселенная расширяется. Не зря лирики – Семионыч помнил по университету – постоянно ссорились с физиками. Ну, как можно Вселенную лишать развития? Шизики.
Несмеяна ходила по балкону, с высоты третьего этажа осматривая окрестности. Картина светлого города ее не радовала – лицо девочки стало более суровым. Или это потому, что ее слепило солнце и Несмеяна морщилась?
Семионыч хотел спросить девочку о чудных символах формулы, но не стал отвлекать. Да и сомнительно, чтобы ребенок понимал закорючки, срисованные из журнала. К тому же ее красноречивое молчание понимал только Пантелей.
– Черт-те что такое! – Из бокса вышел сапожник, натирая полотенцем голову. – Я туда, а воды – хрен! Вот, блин, думаю, нашло! И я ж не туда, шо оно само того. Не вода! Представляешь, Семионыч? Туман, ежики-карежики!
Он стоял посреди комнаты в салатовых трусах с божьими коровками, восторженный, сияющий радостью и чистотой.
– Да-да. Замечательно, – пробормотал профессор, думая о странности бытия.
Пантелей накинул футболку, натянул джинсы.
– Семионыч. Спросить че хотел? – заметил он.
– Пусть мой вопрос…