Вероника Батхен – Настоящая фантастика 2016 (страница 66)
Ему казалось, что это странное путешествие не закончится, что он вечность блуждает среди обезумевших людей, часть которых к тому же наверняка больна туберкулезом.
Никогда прежде родной городок не казался Гарию таким большим.
До своего квартала он добрался почти в полной темноте. Он надеялся, что за полдня погромщики устанут и разойдутся, но не тут-то было – к вечеру стало только хуже. Теперь еще начались пожары.
По своему кварталу Гарий уже бежал. Времени не было – на его улице там и сям горели дома. Судя по всему, начиналось с садов и скамеек, а потом понеслось.
Погромщиков тут было больше. Куда подевались соседи – Гарий думать не хотел. Если они не успели сбежать, то их просто забили палками. А те, у кого были машины времени, кто успел спрятаться за щитами – угорели насмерть в дыму пожаров.
– К черту, – шипел Гарий, пробираясь к своему дому в тени заборов и деревьев. – Мы уедем. Отправимся к Энти в Дели, подальше от этого безумия и от машин времени. Почему мы не убрались отсюда раньше? Почему я такой идиот?.. Все будет хорошо. Я найду другую работу, куплю другой дом, у нас все будет – нужно только пережить этот день.
Его дом был пока еще цел, но это оказалось последним везением на сегодня – соседний горел, и веселая толпа во дворе с радостью переключила свое внимание на Гария.
С лязгом защелкнув за собой калитку, он подумал: не все еще так безнадежно, еще можно успеть вырваться из дома на Соньиной машине.
Гарий вбежал в гостиную и успел увидеть, как схлопывается над женой радужно-прозрачная пленка. Кажется, в последний миг Сонья даже начала поворачивать голову в его сторону. Или показалось?
Сколько времени ее не будет – пять часов, десять, сутки?
Гарий выругался, в пару размашистых шагов оказался рядом с креслом, с силой рванул его. Громоздкое, неподъемное – даром что с виду такое изящное. В машину не всунуть, разве что по частям.
С улицы донесся вой и топот, отблеск пожарища мазнул оранжевым по стене гостиной. В ворота заколотили, вой стал громче. Звериный, восторженный.
Но Гарий смотрел только на прозрачный кокон. И не повернул головы, даже когда услышал грохот. Свалили одну из секций забора, не иначе, – больше там нечему падать с таким лязгом.
Хруст чужих шагов во дворе. Много. Хохот. Вой. Наверняка вытопчут безымянные мелкие цветы в палисаднике, не к месту подумалось Гарию.
Он погладил истертый подлокотник и поднялся. Шагнул к старому секретеру. Приятель-антиквар предлагал когда-то неплохие деньги за него.
Прохладный ключ с завитушками, скрипучая откидная крышка. Запах дерева и старых бумаг, всегда живший внутри.
Грохот у входной двери. Звон стекла. Обойдетесь, окна зарешечены.
Верхняя полка секретера, узкое длинное отделение – едва руку просунешь. Коробка с гладкими пузатыми боками. Живокристаллическая приветливая рожица внутри. Его собственная, лишь пару раз надетая машина времени.
Большое кресло напротив Соньиного. Гарий сел неловко, на краешек – ему хотелось держаться поближе к жене.
Прозрачно-голубой браслет мягко и плотно обхватил запястье.
За спиной разбилось стекло.
Последнее, что Гарий увидел, когда над ним закрывался кокон, – влетевшую в комнату бутылку с горючей смесью.
Руке было тепло и щекотно от Соньиных пальцев. Под ногами весело скрипели доски горбатого мостика. Воздух нежничал запахом поздних яблок, а от мостика бежала вперед дорога, окруженная желто-багряными кленами.
Дорога утоптанная и широкая, яркая и солнечная – такая, словно все еще было впереди.
Николай Немытов
Квант времени – Пантелей Бабыленко
Время породило то небо,
Время породило эти земли.
Временем послано и существует
Все, что было и что должно быть.
Профессор плакал, размазывая по лицу сопли пополам с кровью.
– Ну, вот, – гнусаво произнес он, в бессилии показывая испачканные ладони. – Опять. За что, а? За что, я вас спрашиваю?
Сосед по подъезду, сапожник Пантелей Бабыленко, поскреб затылок, посмотрел на сбитые кулаки.
– Вид у тебя придурковатый, Семионыч, – откровенно ответил он.
– А я виноват? – с надрывом произнес профессор. – Виноват ли я, что попал под накат?
Пантелей вздохнул, переступил с ноги на ногу. Мда, с одной стороны Семионычу позавидовать можно. Кому еще довелось помолодеть лет на – Бабыленко прикинул – сорок. Только внешний вид профессора остался прежний: вязаная кофта, старые очки в толстой оправе, бледное лицо интеллигента. Пьяные мужики мимо такого сопляка просто так не пройдут, приложатся.
Семионыч поднялся, опираясь о стену дома.
– А я их считаю придурками! – крикнул он в темноту двора. – Жлобы! Интеллектуальные уроды!
– Тихо ты! – Бабыленко закрыл рот соседа ладонью, беспокойно огляделся – жлобы могут и вернуться. С обрезками труб и цепями. За профессора Пантелей боялся меньше всего. А вот за Несмеяну…
Девочка в серой кофточке поверх светлого летнего платья не испугалась драки. Когда же один из жиганов достал финку, собираясь воткнуть ее в спину сапожника, Несмеяна вцепилась в руку с ножом и прокусила запястье. Укушенный завопил так, что его товарищи тут же бросились врассыпную: «Менты!»
Девочка подошла и дернула Пантелея за руку.
– Чего? – не понял тот.
Несмеяна покачала головой: не вернутся, значит. Сапожник и сам знал, что не вернутся. Чужие они какие-то. Вроде здешние, а вроде чужие. Пиджачки, кепочки – козырьки на глаза – на ногах парусиновые туфли. И главное – финка! Одна на троих.
Нынешние все в пайтах – башлыки на глаза – и кроссовках. Не финками, «бабочками» красуются или бейсбольными битами. Сапожник потер подбородок: против биты не попрешь. Ножичек что! Ножичек не страшно, рукой прикрыться можно. Если, конечно, не в спину. А бита – кости в хлам.
– Мда, – задумчиво произнес Пантелей. – Свезло.
В темной вышине загудело, взвыла сирена, столбы света поднялись к сумеречному небу, заметались, выискивая кого-то или что-то.
– Вот ё! – ругнулся сапожник и прикрикнул на девочку: – А ну, домой! И вы, профессор, топали бы от греха…
Он глянул на дом и добавил витиеватых выражений.
– У тебя ж четвертая, Семионыч? – зачем-то спросил Пантелей.
– Да. А, собственно… – сосед обернулся, застыл с открытым ртом.
Первый подъезд старой трехэтажки был обрушен вместе с половиной второго. Обнаженные лестничные пролеты чудом сохранились.
– Ну и че теперь? – с досадой произнес сапожник, вздохнул, внимательно всмотрелся в вечерний сумрак.
На небе начало полыхать, рои горящих черточек пересеклись со световыми столбами. Этой иллюминации хватило, чтобы хорошо рассмотреть лестницу. Пантелей поскреб затылок.
– Вроде пройтить можна. И хата наша цела.
Сочувственно похлопал профессора по плечу:
– Во тебе сегодня поперло, Семионыч. И помолодел, и морду набили, и… Ёжики-карёжики.
Несмеяна подошла к приунывшему соседу, взяла его за рукав, взглянула серьезно, по-взрослому.
– Ага. Ну, так… – Пантелею этого не хотелось, но с девочкой он не спорил. – Пшли к нам, сосед, В тесноте, как говорится… Гы-гы! Мда.
Одна надежда: накатило ненадолго. Час, от силы – два, и дом примет прежний вид.
Едва ступили в подъезд, из-под лестницы выскочил чумазый парень, лихо схватил Пантелея за грудки.
– Вы все сумасшедшие! Чокнутые идиоты! – закричал он.
Глаза навыкате, виски и затылок выбриты, и только на макушке круглая шапка волос, словно стригли несчастного под горшок.
– Изыдь, Гомес! – гаркнул сапожник, отцепляя от себя скрюченные толстые пальцы.
– Идиоты. Козлы, – плаксиво заныл тот.
– Сам такой, – беззлобно ответил Пантелей, доставая из авоськи двухлитровый баллон пива.
К алкашу Гомесу все в доме привыкли и считали его вроде подъездного привидения. Рассказывали, что он слетел с катушек, когда в Городке началась катавасия. Прибежал из другого района и поселился под лестницей. Ныл, кричал, плакал и стонал, приставая к жильцам, и, если хочешь от него быстро отделаться, налей ему хотя бы глоток пива, безумец сразу успокоится. Имя ему дала одна старушка. На вопрос: кто ж ты будешь, сердечный? Сердечный ответил: «Го… Го… Го». И не понятно, то ли Гордей, то ли Гоша. Вот и назвала бабуля его Гомесом: уж больно похож ен на ентого артиста.