Верона Виера – Соно Вероника. Пьячере! (страница 9)
– Сделай для девушки Глинтвейн, пожалуйста, – Ромка просит и, направив взгляд на меня, добавляет. – Безалкогольный!
Абьюзер!
Алкоголь бы мне не помешал, хотя бы капля, чтобы немного расслабиться и не переживать насчет дома.
Бармен кивает, принимается за дело, а Ромка мечется взглядом между мной и группой на сцене.
– Подождешь? Я тебя отвезу.
– Ты можешь взять у них автограф для меня? Я ради этого и пришла сюда с подругой. А я тебя в комнате подожду, может смогу ей дозвониться.
– Без проблем, – он подаёт мне руку и помогает слезть со стула. – Сама найдешь или попросить, чтобы проводили? – он снова озирается на сцену. – Мне правда нужно ненадолго сбежать! Работа.
– Сама, – с пониманием киваю.
– Отлично! Не торопись, я где-то на полчаса, – он окликает бармена. – Принесёшь девушке в мой кабинет?
Бармен кивает и внимательно меня сканирует.
Ромка, подбадривая, касается моего плеча. Он уходит к группе, а я, шаркая тапками, направляюсь к гардеробу.
Никита делает вид, что меня не знает. Он проходит мимо, специально так близко, что задевает плечом.
Дурак! Видит же, что хромаю. Я могла упасть!
Провожаю его недовольным взглядом и показываю женщине в гардеробе бумажный браслет на запястье со своим номером. Она его рвёт и отдаёт пальто. Прихрамывая, я шлепаю в сторону туалетов.
Уже всё равно, как я выгляжу, но думаю не очень в этих жёлтых резиновых тапочках. Не хватает такой же шапочки на голове для полного краха и приглашения в программу: «Снимите немедленно».
У туалетов компании обсуждают концерт, а я стараюсь на них не смотреть, притворяюсь, что я – не я, пялюсь на тапки и шуршу мимо.
Хотя им всем всë равно, кто я – Верона или ворона с раненым крылом.
Захожу в Ромкин кабинет и, отодвинув здоровой ногой свою обувь, устало опускаюсь на диван. Беру телефон в руки.
От мамы снова пропущенные. Разблокировав экран, набираю подругу. Долгие гудки и, о чудо, она берëт трубку.
– Ну, наконец-то! – с кем-то хохоча, Лена отвечает моей заготовленной фразой.
Я молчу. Хочется столько ей всего рассказать, но боюсь, что Ромка появится в дверях и услышит.
Ленкин голос внезапно становится взволнованным:
– У тебя все впорядке? Ты где, Верон? С Кариной?
– Нет, она ушла домой, потому что я.... – усталым голосом бормочу, хочу снова назваться вороной, но что-то слишком много сегодня чёрных птиц. – Ходячая катастрофа!
Ромкино определение звучит не так обидно.
– А я счастливый пельмень! – шепчет в трубку и хихикает. – Так ты ещё не дома?
– Нет, я еще в баре, а ты где? Бросила меня… – хочется плакать, вспоминая свой вечер.
– Я с масиком, но если что – у тебя ночую!
– А как же его работа? – удивляюсь, почему его отпустили.
Слышу на заднем плане нетерпеливый голос Сашки.
– Он отпросился, и мы уехали. Я тебе звонила… а теперь мы катаемся по городу, – она снова добавляет шепотом, повизгивая. – Я так счастлива!
Сашка ворчит и подруга, извиняясь, спрашивает:
– Мне пора, Верон. Ты же не обидишься?
Я молчу.
– У тебя точно всё нормально? Сама доберешься?
– Да, – отвечаю сухо.
Не хочу портить ей вечер и ночь своими проблемами. Пусть хоть у кого-то сегодня будет радость.
– Отдыхай, я тебя прикрою, моя лучшайшая.
Вздыхаю и отключаю телефон, не дождавшись ответа. В дверях появляется бармен с глинтвейном. Улыбаясь, он ставит стакан на столик, и лезет в карман, достает пачку «Скиттлс».
– Вот, от Романа, – парень кладет упаковку рядом с кружкой.
В детстве я обожала «Скиттлс», его разноцветные кислые камушки, но похоже переела. А может, просто внезапно выросла, когда наша с Ромкой дружба закончилась.
– Спасибо, – грустно улыбаясь и смущаясь, убираю прядь от лица.
Бармен уходит, а Ромки всё нет. И маме боюсь звонить. И домой боюсь. Но если не приду, то она будет волноваться. Наверное.
А если то, что сказала Карина – правда, и на самом деле я никому не нужна? Меня просто все жалеют и делают вид, что любят?
Слезы просятся наружу.
Почему слова, брошенные в гневе, всегда ранят больнее, чем физическая боль? Рассматриваю лодыжку, которая немного припухла.
Возможно, завтра Карина остынет, переспит всё, а я буду страдать, но делать вид, что забыла, простила. Потому что я – хорошая. Или хочу ей быть. Выпрашиваю так к себе любовь.
Её.
Родителей.
Всех!
Боже, я, и правда, жалкая!
Беру остывшую кружку, нужно выпить, отвлечься, пока сама себя не похоронила.
– Мальчик, водочки принеси! – пародирую проститутку Мерлин, побитую судьбой.
… или что там притупляет боль?
Нет сил больше ждать Ромку, иначе совсем расклеюсь от жалости к себе.
Я ставлю кружку на столик, убираю телефон в сумку и надеваю пальто. Чувствую слабость и почему-то морозит. Глинтвейн должен был согреть, а меня снова трясет от холода. Посижу немного и пойду домой, сама. Не буду Ромку ждать. Залезаю на диван с ногами, прижимаю их к груди и кутаюсь в пальто. Конечности будто во льду. Накрываюсь с головой и, оставив снаружи только нос, прикрываю глаза, пытаясь согреться.
Всего пять минут и я пойду.
***
Кто-то щёлкает меня по носу. С трудом разлепляю веки. Ромка сидит на корточках и машет перед лицом ладонью.
– Э! Ты чего? Яйца высиживаешь?
Он усмехается, но мне не смешно.
– Почему так холодно? Ты проветриваешь? – Щурясь, смотрю на открытую дверь, на сумку, на диван, столик. Губы сушит и во рту Сахáра. – Дай попить! – прошу его, мечтая о воде.
Ромка хмурится, всматривается в мое лицо. Он вытягивает руку к столику за кружкой и подносит ко мне, а я, высунув кисть из-под пальто, беру остывший глинтвейн.
– Ну-ка, дай посмотрю! – Ромка привстает и, как моя мама, подносит губы ко лбу. – Всё ясно! Ты горишь!