Вернер Херцог – Каждый за себя, а Бог против всех. Мемуары (страница 24)

Через два дня после восстания Окелло заявил на пресс-конференции, что еще десять лет назад, будучи бойцом движения «Мау-Мау» за независимость Кении, он носил звание бригадного генерала и занимался толкованием снов. Все руководство повстанцев, в том числе и предводитель Джомо Кениатта, якобы просило его толковать их сны. Мне это кажется сомнительным, потому что Окелло в то время, скорее всего, было не больше семнадцати лет. К тому же повстанцы «Мау-Мау», среди которых преобладало племя кикуйю, вряд ли приняли бы чужака из Уганды, из этнической группы ачоли, который только начал учить суахили, этот lingua franca Кении. После победы своей революции Окелло вернул на остров бывшего президента Каруме, изгнанного на материк, и снова назначил его на эту должность. Вот только материковая Танганьика и остров Занзибар уже планировали объединение двух стран в единое государство Танзанию. За несколько недель, которые Окелло провел на материке, возвращение на Занзибар стало для него невозможным. От него хотели избавиться. И тут его след теряется. Очевидно, он остался в одиночестве и отправился назад в Уганду. Бродяжничал без денег, порой выживал, как сам сообщает, только благодаря попрошайничеству. В последний раз его видели на публике в сопровождении Иди Амина, нового военного диктатора Уганды.

За два года до того, как Окелло бесследно исчез навсегда, я снимал фильм в Кении, Танзании и Уганде для организации врачей, которая была своего рода предшественницей «Врачей без границ». Фильм назывался «Летающие врачи Восточной Африки». Оператором был Томас Маух, как и в снятых на острове Кос «Признаках жизни». С ним я сделал целый ряд фильмов, включая «Агирре» и «Фицкарральдо». Маух был для меня очень значимой фигурой: он был готов ко всему, стилистически точен, обладал невероятным эстетическим чутьем, в то же время был энергичен и уверен в себе, когда дело касалось сущности и динамики той или иной сцены. Операторы всегда были моими глазами. Я работал с лучшими из лучших – с Томасом Маухом, Йоргом Шмидт-Райтвайном, а позднее с Петером Цайтлингером, с которым я снял мои последние двадцать восемь фильмов. Именно оператор всегда сплачивает съемочную группу. После завершения съемок фильма о летающих врачах Маух последовал за мной в Уганду в поисках Джона Окелло. Мы проехали на машине через всю Кению: на основании слухов я предполагал, что Окелло находится на севере Уганды, откуда он родом. Мы добрались до городка Лира. Там поспрашивали местных и в конце концов нашли нескольких родственников Окелло, но никто из них не захотел с нами разговаривать – вероятно, из страха. На нас обратила внимание полиция, а с ней у меня уже был плохой опыт – в Камеруне на съемках фильма «Фата-моргана» меня и небольшую съемочную группу много раз арестовывали, работать там было паршиво. И в Центральноафриканской Республике дела наши обстояли тоже немногим лучше, к тому же мы с оператором Йоргом Шмидт-Райтвайном заболели малярией и одновременно шистосоматозом[14]. В Лире мы не стали надолго задерживаться, поскольку полиция уже проявляла к нам интерес. Маух до сих пор помнит, как мы спали в машине, а утром со всех сторон к стеклам прижимались лица детей, которые молча нас разглядывали. Родственникам Окелло я оставил записку с моим адресом в Германии, а несколько месяцев спустя фельдмаршал и в самом деле связался со мной. Он просто завалил меня письмами, в которых требовал перевести и опубликовать в европейских издательствах его книгу «Революция на Занзибаре». Книгу он написал за пятнадцать месяцев тюремного заключения в Кении, которая позднее выдала его на родину в Уганду. Вызывался он сыграть и главную роль в фильме о нем самом, спрашивал, каким будет гонорар. Скорее всего, он был убит Иди Амином в 1971 году, как раз когда я собрался снимать фильм об испанском конкистадоре. И эхо Окелло, словно бы вернувшегося с того света, звучит в безумных монологах Агирре. Кроме того, в фильме есть черный раб, которого ведут с собой завоеватели. Я дал ему имя Окелло.

16. Перу

Луки добрался до Лимы, побывав совсем в другом мире. Дочь высокопоставленного, шокирующе богатого индонезийского генерала хотела выйти за него замуж, но Луки бежал от такой участи и вздохнул с облегчением. Телефонной связи не было, поэтому мы даже не знали, что он приехал. Никто не встретил его на аэродроме, никого не было в нашем небольшом бюро. Я только что уехал, намереваясь попасть в джунгли по ту сторону Анд. Но там шли такие сильные ливневые дожди, что рейс отменили. Я вернулся в город и среди ночи встретил брата, который так долго был вдали от меня. Радость, испытанную тогда, я чувствую и сегодня. Луки тотчас взял все в свои руки, навел порядок во всех процессах и наладил бухгалтерскую работу, что было непросто, потому что целый ряд договоренностей мы заключили с людьми, не умевшими читать и писать, а документы размокли под тропическими дождями. Он попытался наладить финансирование, но это было почти безнадежно, потому что денег практически не было. Весь бюджет фильма составлял 380 тысяч в пересчете на доллары США[15] – сущая ерунда для такой большой картины, действие которой происходит среди джунглей в XVI веке, с историческими костюмами, оружием, ламами и плотами, да к тому же еще и с четырьмя сотнями статистов, задействованных в начале, – целой толпой высокогорных индейцев, говорящих на кечуа. Если сегодня посмотреть на фильм с точки зрения production value, стоимости производства, думаю, во всей киноиндустрии никто бы не отважился взяться за него при бюджете меньше 50 миллионов долларов. Мало того, что мы снимали на труднодоступных притоках Амазонки, у нас еще был мечущийся в бешенстве Клаус Кински в главной роли. Мы непрерывно нуждались в деньгах. Средства из Германии невозможно было получить, иногда переводы шли неделями. Когда нехватка денег стала особенно острой, Луки отправился ночью в Мирафлорес, богатый пригород Лимы, ходил по домам и предлагал сделку. Практически каждый из жителей Мирафлореса имел в США долларовый счет, чтобы скрывать деньги от перуанских налоговиков, все они были заинтересованы в переводе денег из-за границы прямиком в Соединенные Штаты. Луки говорил, что ему нужны перуанские соли на сумму 50 тысяч долларов и прямо сейчас. Та же сумма с наценкой в 10 процентов за безусловное доверие будет переведена из Германии в США по телеграфу, деньги поступят в течение сорока восьми часов. В Лиме о моем проекте знали из газет, но кто же станет участвовать в таком деле ночью, стоя на пороге своего дома? Однако у Луки от природы был талант вызывать безусловное доверие, и он ни разу никого не подвел. Один очень юный предприниматель, Хосе Кёхлин фон Штайн, согласился на предложение Луки. Ему нужны были доллары США, потому что он собирался устроить концерт Карлоса Сантаны. На следующее утро, в качестве гарантии скрепив сделку простым рукопожатием, он передал Луки перуанские соли, благодаря которым мы продолжили снимать. Мой брат Тиль, в свою очередь, тотчас же перевел 50 тысяч долларов из собственных средств на счет Хосе в Майами. Таким образом, он тоже спас фильм «Агирре, гнев божий», хотя втайне был уверен, что никогда больше не увидит этих денег. Но он получил все назад, хотя и с большим опозданием. С Хосе Кёхлином меня до сих пор связывает нерушимая дружба. В джунглях Перу он построил первые экогостиницы – эта идея пришла ему в голову, когда еще мало кто в мире слышал слово «экология». Позже он поддержал и моего «Фицкарральдо», стал одним из продюсеров документального фильма Леса Бланка «Бремя мечты» о съемках моей картины, а недавно, в 2018 году, принимал меня у себя в гостях: я с большой группой молодых кинематографистов проводил мастер-класс в его доме в джунглях, неподалеку от Пуэрто-Мальдонадо.

«Агирре, гнев божий» рассказывает о военном походе испанских завоевателей вглубь Амазонии в поисках Эльдорадо, страны золота. Лопе де Агирре поднимает мятеж и становится предводителем похода, но он опьянен властью и богатством, что приводит экспедицию к краху всех иллюзий и гибели. В конце фильма Агирре, последним оставшийся в живых, медленно уплывает в неизвестность на плоту, заполненном сотнями крохотных мартышек. Съемочные работы тоже с начала и до конца проходили под гнетом рисков и неизвестности. Все мы дрейфовали, плыли и жили на плотах – и актеры, и крошечная съемочная группа из восьми человек. Плот съемочной группы всегда плыл впереди того плота, который служил сценой, иной раз опережая его на один или два поворота реки. И, как правило, мы не знали, что ждет нас за следующей излучиной.

Во время съемок каким-то образом бесследно исчезли негативы всего отснятого нами материала. У нас была договоренность с одной транспортной компанией в Лиме, которая отправляла пленку в Мехико, где ее должны были проявить, но мексиканцы божились на чем свет стоит, что к ним ничего не поступало. Негатив фильма был для нас всем. Без него все было зря. У нас возникло два подозрения: возможно, мексиканская кинолаборатория совершила катастрофическую ошибку и обработала наш негатив неправильными химикатами, испортила его и теперь делает вид, что по почте ей ничего не приходило. Но Луки считал, что, раз мексиканцы собирались заработать на заказе, они, видимо, говорят правду. Второй возможный вариант: что-то могло произойти при пересылке из Лимы, но экспедиторская фирма ссылалась на документы об отправке, проштампованные таможней, которые доказывали, что наш материал покинул страну. Самолеты в пути нигде не садились, так что ничего потеряться не могло. На склад таможни в Лиме Луки не пустили; в конце концов, недолго думая, он перелез через трехметровый забор из рабицы и нашел на задворках аэропорта в куче мусора весь наш материал, выброшенный на помойку, но все еще запечатанный. Много недель чувствительная пленка провалялась на солнцепеке. В конце концов выяснилось, что транспортная компания подкупила таможню, которая ставила печати на бумаги, а фирма клала в карман плату за пересылку. Луки забрал коробки с негативами и в ручной клади сам отвез в Мехико. Пока шли эти поиски, в джунглях, на месте съемок, положение представлялось мне чудовищным. Я знал, что все, что мы неделями снимали, нельзя повторить и все это теперь пропало. Оставалось одно: снимать дальше, как будто ничего не случилось. Узнай тогда команда, что все с таким трудом снятое, скорее всего, погибло, наверняка воцарилась бы паника и все бы развалилось. Так что я просто продолжал работать дальше, хотя и полностью осознавал абсурдность моего положения. Об этом знали только Луки, я и директор картины Вальтер Заксер. Но мы были тверды как скала и держали язык за зубами. С точки зрения обычного кинопроизводства, наверное, можно было бы задать вопрос: почему же съемки не были застрахованы? Отвечаю: у нас было так мало средств, что мы никогда не смогли бы позволить себе страховку. Иногда денег едва хватало даже на еду. А кроме того, снятое нами было уникально, едва ли можно было это повторить.