Вернер Херцог – Каждый за себя, а Бог против всех. Мемуары (страница 22)
14. Доктор Фу Манчу
В глубине души я был твердо убежден, что не доживу до восемнадцати лет. А когда достиг этого возраста и был все еще жив, мне казалось совершенно невозможным пережить двадцатипятилетие. В результате я стал снимать фильмы так, словно ничего другого после меня не останется. С таким ощущением можно было проявлять смелость и искать формы, каких прежде не бывало: например, «Последние слова» (1967), короткометражный фильм на новогреческом языке с бесконечными навязчивыми повторениями в повествовании; или «Фата-моргана» (1969), где я снял миражи в пустыне Сахаре; «И карлики начинали с малого» (1970), вероятно, самый радикальный мой фильм, в котором все актеры – лилипуты. К тому же я осознавал: при моем почти полном незнании кинематографа мне придется изобретать кино самому, с нуля. Да и мир вокруг нас в Захранге тоже в какой-то мере был нашим изобретением. Мы сами придумывали себе и игры, и игрушки. К примеру, изобрели снаряд, который назвали «стрелик». Для этого мы отпилили от большого букового полена брусок и вырезали короткую стрелу шириной в ладонь. С нижней стороны стрела была плоской, а – сверху слегка с горбинкой, что придавало ей бóльшую подъемную силу при взлете, как у крыла самолета. Но мы об аэродинамике ничего не знали. В центре тяжести стрелы был крючок, но мы не стреляли ею из лука – для этого она была слишком коротка, – а запускали вдаль ударом хлыста, для чего к его концу была приделана петелька, надевавшаяся на крючок стрелы. Прицелиться «стреликом» было совершенно невозможно, он летел куда хотел, зато потом долго парил, почти как фрисби. Наш «стрелик» бил дальше любой стрелы, пущенной из лука.
Два первых фильма, которые нам показали на простыне в здании школы Захранга, оставили меня равнодушным. Один был про эскимосов, которые строили и́глу, только я быстро понял, что они понятия не имеют, как обращаться со льдом и настом. Думаю, в нем снимались статисты, просто изображавшие эскимосов. Второй был интереснее: показывали пигмеев, кажется, в Камеруне, которые мастерили из лиан подвесной мост через реку в джунглях. Конструкция, очень понятная в исполнении, была почти произведением искусства. Когда я начал ходить в кино в Мюнхене, фильмы меня не особенно впечатляли – в отличие от друзей или братьев. Примерно в четырнадцать лет я стал понимать, что за судьба меня ждет, за короткий срок успел перейти в католичество, полюбил путешествовать пешком и осознал, что мне предстоит снимать фильмы. Прошло еще какое-то время, прежде чем я решился взять на себя эту задачу, поскольку подозревал, что подобная жизнь будет нелегкой. О кино я тогда знал совсем немного. Мы иногда ходили на фильмы о Зорро или о докторе Фу Манчу: про этих персонажей все время снимали новые серии. Не исключено, что мы с друзьями, Зефом и Шинкелем, уже лет в двенадцать посмотрели в Хайльбронне какой-нибудь вестерн. Зеф, дальтоник, после фильма разыгрывал заново конец и развязку, потому что я сомневался, что добрый и правильный ковбой, который всего лишь хотел защитить коров от угонщиков скота, мог уложить одним махом восемь злодеев, со всех сторон наставивших на него заряженные стволы. Хоть один из этих гадов должен же был вовремя нажать на курок и пристрелить его. Зеф расставлял нас по кругу, сам вставал в центр, изгибался во все стороны, чтобы не стать мишенью, и тут же принимался палить в нас, злодеев, из двух воображаемых кольтов, крутясь в воздухе. Зеф воссоздавал сцены из фильма со впечатляющей страстностью, но мне все равно это не казалось достаточно убедительным. Тем не менее все, что мы видели в кино, казалось нам реальностью. Мы даже разговаривали с экраном. Когда на экране в мюнхенском кинотеатре над вершиной холма показывались перья, мы предупреждали переселенцев в повозках – кричали, чтобы предупредить их: «Апачи идут!» А в одном из фильмов о докторе Фу Манчу мне однажды бросилось в глаза нечто не замеченное остальными. Во время перестрелки между добрыми и злыми со скалы был сбит выстрелом некий особенно отвратительный злодей. Он падал в пропасть, переворачиваясь вниз головой. А потом, минут через двадцать, произошло нечто странное: в следующей стычке мы увидели, как перестреляли всех, и добрых, и злых, некоторые укрылись во впадинах скалистого ущелья, и тут я увидел, что с высоты снова падает тот же самый злодей. На этот раз процесс был покороче, злодея было видно секунды, может быть, две, но он точно так же взмахнул ногой в воздухе. Больше никто этого не заметил, но я был совершенно уверен – это один и тот же кадр. Тут-то я и понял, что существуют кадры и монтаж. И с тех пор смотрел кино по-другому. Как рассказывается история, как создается напряжение, как все это строится? Кстати, я и по сей день в состоянии чему-нибудь научиться из чужих фильмов, только если это плохие фильмы. Хорошие фильмы я смотрю так, как смотрел в детстве. Действительно великие фильмы остаются для меня загадкой даже при повторном просмотре.
У моей мамы были серьезные сомнения в том, что мне стоит заниматься кино. По ее мнению, я был слишком погружен в себя, слишком робок. Но во мне было то, что в католичестве называется «уверенностью в спасении». Мать писала мне, когда я уезжал, что мои безумные планы нуждаются в твердой основе и хорошо бы мне поступить учеником к фотографу, чтобы потом получить место в кинолаборатории и оттуда уже будет шанс попасть в помощники режиссера. Тогда еще не было киношкол, а то бы она посоветовала мне пойти в одну из них. Со времени ее походов на баварскую киностудию в Гайзельгаштайге у нее сохранилось знакомство с реквизитором, который по ее просьбе пригласил меня провести день в студии, чтобы я мог лучше представить себе, что это за профессия. В тот день снимали телевизионное шоу к Новому году, до которого оставалось еще много месяцев, ведущий был в белом фраке и белом цилиндре. Это был конферансье; кроме того, он сам и пел, и танцевал. Я видел, как он снимался в финале передачи в окружении эльфов и балерин, тоже во всем белом и блестках. Под завершающую мелодию все артисты отвернулись от камеры и, танцуя, уходили за кулисы, над которыми уже замигали цифры нового года. При этом сам конферансье должен был на полпути обернуться к публике, продолжая удаляться в танце. Ему нужно было послать воздушный поцелуй в сторону камеры. Но он каждый раз сбивался с шага. Поэтому эту сцену пришлось повторять раз десять, после чего сделали еще десяток дублей, уже по непонятной мне причине. Напыщенность и притворство всех участников – перед камерой и за камерой – были просто невыносимы. Я понял, что мечтал совсем не об этом.
Несколько лет спустя, когда я собирался снимать короткометражные фильмы, возник вопрос: не надо ли мне основать собственную кинокомпанию? Ответ был мне ясен. Я не найду продюсера, по крайней мере для тех проектов, которые меня привлекают, а значит, нужно все делать самому. Вот поэтому я, учась в школе, параллельно зарабатывал деньги. Один эпизод сохранился у меня в памяти до мельчайших деталей. Некая кинокомпания заинтересовалась моим синопсисом к фильму, но я стремился во что бы то ни стало избежать личного к ним визита. Мне только что исполнилось пятнадцать, телом я был еще ребенок: половое созревание и взросление начались у меня несколько позже. Переговоры прошли в форме обмена письмами, потом последовал телефонный звонок. Кажется, это был первый телефонный разговор в моей жизни, но я очень не хотел, чтобы меня видели. Сегодня такое уже нельзя себе представить. Постоянно откладывать встречу было невозможно. Я принял приглашение и отправился в мюнхенское бюро кинокомпании.
В прихожей стояла тяжелая камера тридцатых годов на мощном штативе, сделанная под старину. Секретарша посмотрела на меня с удивлением. Меня пригласили в большой роскошный кабинет. Кожаные кресла, громоздкий письменный стол из орехового дерева, за ним двое мужчин, продюсеры. Оба смотрели мимо меня вглубь приемной, вытянув шеи, словно кто-то пришел к ним с ребенком, а сам еще не вошел. Только вот кроме меня никого не было. Прошло несколько секунд, прежде чем они это поняли. Я хотел представиться, но не успел, потому что один из продюсеров громко загоготал и хлопнул себя по ляжкам. Другой встал и, тоже со смехом, бросил в мою сторону: «Ну и дела, уже и детсадовцы хотят снимать кино!» Не произнеся ни звука, я развернулся на каблуках и вышел. Я ни секунды не чувствовал себя оскорбленным. Только подумал: вот кретины, они ничего не смыслят. Моя внутренняя решимость лишь окрепла. Оглядываясь назад, я бесконечно глубоко благодарен судьбе за то, что из той встречи ничего не вышло. Невозможно даже представить, где бы я очутился, начни я работать там, к тому же мой тогдашний проект был совсем сырым. Подобно канатоходцу – слева пропасть и справа пропасть, – я шел все дальше, и будто по широкой дороге, а не по тонкому канату.
Создание собственной фирмы казалось все более неизбежным. Мама смотрела на это с тревогой. В конце концов она предложила проконсультироваться с мужем ее подруги в Аахене и получить его совет. Этот человек был крупной шишкой в экономике Федеративной Республики в первые годы ее существования. Звали его профессор Вагнер, он занимал правительственные должности и тогда, если я правильно помню, был председателем Союза угля и стали, который позднее разросся до Европейского союза угля и стали. Большой авторитет, корифей экономики, никаких сомнений. Вагнер выслушал меня с минуту и затем громыхающим голосом прочел доклад о сложностях киноиндустрии. Я, мол, видимо, не в себе, мне следует, уж извольте, сначала изучить экономические науки, а по возможности еще и юриспруденцию, потом узнать на крупном предприятии, как работает мир финансов. Еще мне запомнились медвежьи шкуры на стенах его приемной – трофеи, добытые в Карпатах на охоте в обществе румынского генсека. В ушах у меня еще долго гудело и после того, как я от него ушел. Но свою компанию я все-таки открыл. Отец тоже прослышал о моих планах. И написал мне хорошо аргументированное письмо, в котором изложил свое видение ситуации в мировом кино; смотреть, мол, приходится одну дрянь, стоит ли с этим связываться. Еще он мне прямо сказал, что для такой профессии у меня не хватает пробивных способностей, которые уж точно понадобятся.