Вернер Херцог – Каждый за себя, а Бог против всех. Мемуары (страница 20)
Кроме того, в пещере Шове есть нависающий кусок скалы, по форме похожий на гигантскую еловую шишку. Там находится единственное изображение человека в этой пещере, а именно – обнаженный низ женского тела, которое обнимает бедрами самец бизона. Тридцать тысяч лет спустя Пикассо создал графическую серию «Минотавр и женщина» (
12. Долина десяти тысяч ветряных мельниц
Я буквально споткнулся об ветряные мельницы на Крите. Это случилось во время моих первых вылазок, но уже точно не помню, когда именно. К концу школы мы с друзьями из «Союза святых» уже точно побывали на острове, но тогда только в центральной и западной части Крита, в Ретимноне и Ханье, и на южной стороне – в Хора-Сфакионе. А потом я побывал там еще раз – в поисках следов моего деда Рудольфа, – кажется, это было сразу после экзамена на аттестат зрелости. В Мюнхене у меня были друзья-греки родом с Крита, благодаря им я начал говорить по-новогречески. Тем летом я пристроился к каравану подержанных грузовиков, закупленных в Мюнхене, каждый из которых вез на своем горбу одну или две легковушки. Целью всего предприятия было перевезти их в Афины, а оттуда – на пароме на Крит, чтобы там продать. Я вложил в это кое-какие деньги и знал, что заработаю на этом деле достаточно, чтобы перебраться оттуда в Африку. Помню, как последним в колонне отправился из Мюнхена в сторону Зальцбурга, а машину передо мной вел пожилой критский крестьянин, никогда прежде не ездивший по такой прямой дороге. Он вилял по автобану зигзагами, будто по узкому серпантину на своем родном острове.
Когда мы в конце концов добрались до Крита, он пригласил меня в гости в свою деревню, Ано-Арханес. Мне отвели почти всегда пустовавшую «парадную залу», которую использовали только по официальным поводам – для свадеб и бдений над покойником. Спал я на полу. И когда раскрыли ставни, заметил, что на деревянном полу словно бы что-то кипит, как пузырьки в шампанском. При ярком встречном свете оказалось, что это блохи – их были целые полчища, но я переносил их набеги без всяких жалоб, чтобы не смутить хозяев. Деревня Ано-Арханес расположена у подножия самой высокой горы острова – Псилоритиса, античной Иды, вотчины отца богов Зевса, – и по ее отрогам я в обществе нескольких молодых людей ходил на охоту за дикими козами и куропатками. Недавно я обнаружил свою старую фотографию, на которой держу в руках ружье. На поясе у меня висит куропатка, голова повязана платком – от солнца. Я стою в профиль, вероятно, для того, чтобы продемонстрировать куропатку в объектив. Тогда я приобрел вид молодого атлета, но уже вскоре, в Африке, заболел и страшно исхудал. Есть и еще одна моя фотография на Крите – верхом на осле, которого я арендовал на несколько недель. Я окрестил его Гастоном – почему именно так, вспомнить не получается, сколько бы я ни старался, – но я помню, что тогда для меня это было очень значимое имя. Я пересек весь этот вытянутый в длину остров пешком – только не по побережью, а по горам его внутренней части. При этом я шагал вслед за ослом, который нес воду и немного съестных припасов. Я был совсем один и чувствовал себя самостоятельным и взрослым. Когда Гастон отдыхал, останавливался и я, а когда он после некоторых уговоров решал, что пора идти, я шел за ним. Забравшись далеко на восток острова, я оказался у гребня, за которым был отвесный скалистый обрыв. И вдруг я увидел внизу перед собой широкую долину со многими тысячами ветряных мельниц – все они вращались, и крылья их были обтянуты белыми холстами из парусины, словно передо мной лежал большой луг, полностью заросший ополоумевшими, кружащимися цветами вышедших из себя маргариток. Там не было ни деревни, ни домов – одни только ветряные мельницы. И я сел, словно громом пораженный. Я знал, так не бывает, этого просто не может быть. Меня охватил страх, что я сошел с ума, потому что видение и не думало развеиваться, как случайный мираж. Помню, подумал: «Это слишком рано. Вот когда я стану так же стар, как мой дед, может быть, я и спячу. А пока рановато». Я кое-как собрался с силами и вдруг услышал доносящиеся из долины тихие поскрипывания. Может быть, это все-таки реальность? Может быть, я еще не утратил власть над своими чувствами? В конце концов я спустился вниз, и при ближайшем рассмотрении это и впрямь оказались ветряные мельницы: они качали из-под земли воду для орошения равнины. А место это называлось «Долина десяти тысяч ветряных мельниц». Год назад мэр близлежащей деревни Лассити написал мне письмо, в котором спрашивал, не смогу ли я поддержать усилия местных жителей по восстановлению ветряных мельниц в первоначальном виде. Все мельницы с тех пор, как я снял там кино, были разобраны, их заменили электромоторами, которые и качают теперь воду.
Всего три года спустя я написал сценарий для «Признаков жизни». Главного героя, раненного в голову на Второй мировой немецкого солдата, вместе с двумя товарищами отправляют охранять форт, где они от скуки делают из пороха от гранат ракеты для фейерверка. Во время разведывательного похода по горам острова патруль натыкается именно на то место, откуда я впервые увидел мельницы. При виде мельниц солдат сходит с ума и начинает стрелять во все стороны. Сверху, из крепости, он атакует гавань и город фейерверками, объявляет войну друзьям и врагам и в конце концов самому восходящему солнцу. В финале его должны были одолеть несколько человек из его же команды. Основой для этой истории послужила новелла Ахима фон Арнима «Одержимый инвалид в форте Ратоно», но мой сюжет разворачивается в другом направлении. Если я верно помню, в начале повести Арнима старый майор, оставшийся без ноги, рассказывает свою историю у камина. Во время рассказа он впадает в такой раж, что даже не замечает, как загорелась его деревянная нога.
В моих фильмах есть целый ряд повторяющихся мотивов, которые почти всегда опираются на непосредственный жизненный опыт. Фильмы, как правило, не место для абстрактных выдумок. Например, много догадок высказывалось про пустую машину без водителя из фильма «И карлики начинали с малого» (1970), которая бессмысленно ездит по кругу. Мотив круга часто встречается и в других моих фильмах, а истоки этого конкретного образа восходят к тем временам, когда мне было лет семнадцать-восемнадцать. По ночам я тогда занимался точечной сваркой, за которую недурно платили: была доплата за ночную смену, – но днем мне приходилось высиживать уроки в школе, и в своей усталой дремоте я воспринимал все довольно смутно и расплывчато. Была еще надбавка за опасную работу, потому что вокруг меня всегда летали частицы раскаленного металла. Я работал в кожаном переднике, но среди ночи внимание порой ослабевало, и раскаленные металлические искры, а то и мелкие кусочки температурой больше тысячи градусов, скатившись с фартука, падали внутрь башмаков. Конечно, я тут же взвивался до потолка, но, пока рывком снимал ботинок, всякий раз уже успевал обжечься. В то время у меня на внутренних сторонах стоп постоянно были волдыри от ожогов. Работу с точечной сваркой я тогда прервал ради мюнхенского Октоберфеста, трудился там сторожем на парковке. На этом можно было по-настоящему хорошо заработать. За шестнадцать дней праздника эту территорию заполняют сотни тысяч посетителей, но в то время – это был 1959 или 1960 год – одна небольшая часть луга еще не была битком забита американскими горками, каруселями, тирами и пивными палатками: там оставалась заросшая травой площадка, которую освобождали под парковку. Работа на парковке была очень прибыльной, потому что пара моих друзей придумала способ дважды продавать парковочные талоны. Нам нужно было отчитываться корешками по сотне билетов, но мы нашли способ снова соединять их. Часть билетов всегда отрывали и подсовывали под дворники на лобовом стекле. Другую часть отдавали владельцу машины. Потом мы просто забалтывали водителей и забирали их часть билетов. А ночью вынимали из-под дворников корешки, как правило, изрядно скомканные, хорошенько разглаживали и вновь соединяли две части вместе. Потом мы продавали их еще раз и называли их «дубликатами», а иногда это получалось сделать и в третий раз – это уже были «трипликаты». В десять вечера в палатках прекращали разливать пиво, и в полночь территория обычно пустела. На эти два часа работа парковщика становилась действительно тяжкой. В те времена ездить пьяным за рулем считалось мелким проступком, не было даже ремней безопасности, да и светофоров было немного. И вот, начиная с десяти вечера, я имел дело исключительно с пьяными, с целыми сотнями пьяных, которые иногда набивались в машины битком – и все они были пьяны в дымину. Такие компании почти всегда были настроены по-боевому, это люди на взводе, и иметь с ними дело небезопасно. Случалось, отъезжающие машины просто на ходу отпихивали меня в сторону, когда я пытался уговорить пассажиров пересесть в такси. Тогда я был еще учеником классической гимназии, и для меня такая ответственность была попросту слишком велика. Полиция здесь никогда не появлялась, ей хватало дел с потасовками и допившимися до потери сознания. В тех случаях, когда водители были настолько пьяны, что каждый метр поездки означал бы смертельную опасность и для них самих, и для окружающих, я просил отдать мне ключ, но в основном это оказывалось делом безнадежным. Поэтому мне приходилось под каким-нибудь предлогом просить открыть окно, хватать ключ и быстро забирать себе. Некоторые пытались двинуть мне, когда я наклонялся к окну. Один человек укусил меня за руку. Другой выдрал клок волос. Лихих водителей мы вытаскивали из тачек и укладывали рядком на траве. После этого они обычно засыпали. И лишь далеко за полночь появлялись полицейские, которым я передавал ключи от машин. Пьяных отправляли в вытрезвитель. А до прихода полицейских я коротал время, садясь за руль той или иной машины. У меня тогда еще не было водительского удостоверения, поэтому я ездил только по кругу на пустых пространствах праздничного луга, а выезжать на улицы не решался. Однажды ночью в одной из машин я нашел резиновый трос с крючками. Я вывернул руль как можно сильнее и закрепил его этим тросом, машина стала возить меня по кругу, и рулить было уже не нужно. Потом мне пришла в голову мысль придавить педаль газа камнем, и сам я просто вышел наружу. С тех пор на парковке по ночам была как минимум одна пустая машина, бесконечно ездившая по кругу, а иногда даже две. Эта картина глубоко врезалась мне в память.