Вера Вольф – Контракт с Дьяволом (страница 4)

Р.А.

Руслан Астахов.

Я перечитываю сообщение три раза. Четыре. Пять. Буквы плывут, сливаются, снова становятся четкими.

Что ему нужно?

Добить меня?

Заставить платить за пиджак? Пять миллионов как раз покроют его драгоценную тряпку?

Или…

Нет. Не надейся, Скворцова. Такие, как он, не помогают. Они только берут. Покупают. Используют.

Я смотрю на темное небо над головой.

Выбора нет.

Завтра в десять утра я поеду к дьяволу. В его логово. На восьмидесятый этаж, откуда, говорят, Москва видна как на ладони.

Потому что мой ад уже здесь.

Потому что падать дальше некуда.

А может быть, он – мой единственный шанс.

Я закрываю глаза и сижу так еще долго, слушая, как где-то вдалеке лают собаки и плачет пьяная соседка с третьего этажа.

Завтра всё решится.

Или сломается окончательно.

Глава 2. В безвыходном положении. Ультиматум

Я не помню, как поднялась.

Ноги сами тащили тело по лестнице. Третья ступенька скрипит – я знаю это так хорошо, что могла бы найти ее с закрытыми глазами. Пятая шатается, ее еще отец собирался чинить, но так и не собрался. Теперь уже не соберется никогда.

На площадке между вторым и третьим вечно горит лампочка. Соседи сверху повесили сами, потому что ЖЭК забил, а бояться темноты никто не отменял. Я их понимаю. Сама теперь шарахаюсь от каждого шороха.

Ключ дрожит в руке. Я тыкаю им в замочную скважину, как пьяная, хотя пила сегодня только воду. Три раза промахиваюсь. На четвертый попадаю.

Дверь поддается с протяжным скрипом.

В прихожей горит свет. Это странно. Я выключаю всегда, чтобы экономить.

– Кать?

Тишина. Потом шорох с кухни.

Я захожу и вижу ее. Моя сестра сидит на табуретке, обхватив коленки руками. На ней моя старая футболка, которая ей велика размера на три. Волосы растрепаны, глаза красные.

– Ты чего не спишь? – спрашиваю как можно спокойнее, хотя внутри все сжимается.

– Ждала.

– Сколько времени? Второй час уже.

– А я все равно не уснула бы. Там звонили.

У меня внутри все обрывается. Падаю куда-то вниз, в липкий холодный страх.

– Кто?

– Не знаю. Трубку брать не стала. Они долго звонили. Потом сбросили. Потом еще раз. И еще.

Катя говорит и смотрит на меня. В ее глазах вопрос, на который у меня нет ответа.

Я подхожу, сажусь рядом. Обнимаю ее за худые плечи. Она пахнет сном и нашим дешевым шампунем, который я купила в «Магните» по акции. Тридцать рублей бутылка.

– Прости, – шепчу я. – Это я виновата.

– Ты не виновата. Это папа.

Катя говорит это так спокойно, так взросло, что мне становится еще страшнее. В пятнадцать лет не должно быть такого спокойствия в голосе, когда речь об отце.

– Иди ложись, – говорю я. – Я здесь.

– Ты есть будешь? Я картошку жарила. Там на плите осталось.

– Утром, Кать. Иди правда. Завтра тяжелый день.

– Почему тяжелый?

– Просто. Иди.

Она смотрит на меня еще секунду, потом слезает с табуретки и уходит в комнату. Я слышу, как скрипит диван, как она ворочается, пытаясь уснуть.

Я остаюсь на кухне.

Сажусь на ее место. Табуретка еще теплая. Смотрю на стол – кружка с остывшим чаем, надкусанный бутерброд с сыром, который она так и не доела. Сыр дешевый, плавленый, но она любит.

На холодильнике магнитики. Париж, Лондон, Стамбул. Папа привозил из командировок, когда еще были деньги. Когда еще была семья. Красивые, глянцевые, чужие. Я их ненавижу. Но снять рука не поднимается.

Телефон вибрирует. Я смотрю на экран.

Номер скрыт.

Сообщение.

«Не спится? А нам тоже. Думаем о тебе. И о Кате. До завтра, зайка :)»

Я смотрю на эти скобки, изображающие улыбку, и меня выворачивает. Они играют. Для них это игра. А для меня – жизнь.

Подхожу к окну. Осторожно, чтобы не засветиться, отодвигаю старую штору. Смотрю во двор.

Фонарь мигает, разбрасывая желтые круги по асфальту. Качели скрипят на ветру. Пусто. Ни души. Даже собак не видно.

Но я знаю – они где-то там. Смотрят. Ждут. Им нравится это чувство власти, когда ты знаешь, что человек внутри дрожит, а сделать ничего не может.

Я опускаю штору.

Прохожу в коридор, смотрю на входную дверь. Три замка. Один старый, еще советский, два врезала сама, когда папа уехал. Топором, конечно, вынесут, если захотят. Но хоть какая-то иллюзия защиты.

Ложусь на пол, подстилая старую куртку. Так, чтобы видеть дверь. Если кто-то сунется ночью, я встречу. Что я сделаю – не знаю. Может, закричу. Может, выброшусь в окно. Посмотрим по обстоятельствам.

Глаза закрываются сами. Тело вырубается, не спрашивая разрешения.

Утро врывается солнцем прямо в лицо.

Я не сразу понимаю, где я и почему у меня все болит. Пол твердый, шею заклинило, в ушах шум. Потом включается память: коллекторы, сообщение, сегодня последний день.

Катя сидит рядом на корточках и смотрит. Просто смотрит, не отрываясь.

– Ты чего на полу? – спрашивает тихо.

– Так удобно.