Вера Вольф – Контракт с Дьяволом (страница 2)
Мертвая.
Я слышу только одно: свое сердце. Оно колотится где-то в горле, в висках, в ушах. Гулко, часто, как отбойный молоток.
Я поднимаю глаза.
И встречаю его взгляд.
Боже.
Он смотрит на меня.
И в этой пустоте, в этой ледяной бездне, наконец-то появляется что-то. Не злость. Нет. Что-то похуже.
Холодное, спокойное осознание: вот насекомое, которое посмело заползти на его территорию. На его костюм. На его жизнь.
– Вы хоть понимаете, – голос низкий, спокойный, но в нем слышится звон стали, – сколько стоил этот пиджак?
Мужчина рядом с ним нервно сглатывает и отступает на шаг. Даже лысый толстяк замолкает и смотрит на меня с ужасом.
Я должна извиниться.
Я должна упасть на колени, начать собирать осколки голыми руками, лепетать что-то жалкое, унижаться, плакать. Так сделала бы любая нормальная официантка. Любая девушка на моем месте.
Но я не спала трое суток. Нет, не трое. Посчитаем: вчера ночью коллекторы, позавчера – Катя плакала, что у нее нет денег на форму, позапозавчера – я работала в две смены.
У меня болят ноги так, что хочется выть.
Коллекторы завтра придут к моей двери.
Моя сестра спит сейчас в пустой квартире, потому что я не могла оставить ее одну, но мне нужно было на эту проклятую смену, чтобы заработать хоть что-то.
И этот высокомерный тип смотрит на меня так, будто я говно на его ботинке.
Гордость.
Знаешь, что такое гордость, когда у тебя ничего нет?
Это единственная роскошь. Последнее, что у тебя остается. Ты цепляешься за нее зубами, потому что без нее ты просто пустое место. Тряпка. Функция.
– Пиджак? – мой голос дрожит.
Но я вкладываю в него всю свою злость. Всю боль. Всю усталость. Всю ненависть к этому миру, где у кого-то пиджак стоит как моя жизнь.
– Вы переживаете из-за пиджака? – я смотрю ему прямо в глаза. В эти ледяные, мертвые глаза. – Здесь, – я обвожу рукой зал, – здесь дети умирают от рака. Люди пришли спасать жизни. А вы думаете о тряпке?!
Кто-то ахает.
Женщина в норковом палантине прикрывает рот ладонью. У нее на пальце сверкает кольцо с бриллиантом. Она смотрит на меня так, будто я обезьяна, которая вдруг заговорила.
Глаза Руслана сужаются.
В пустоте появляется искра. Интерес? Удивление? Нет. Скорее, холодное любопытство хищника, который заметил, что мышь не убегает, а огрызается. Это забавно. На одну секунду. Пока не надоест.
– Тряпке? – переспрашивает он.
Голос тихий. Но его слышат все. Потому что все замолчали. Даже официанты замерли с подносами.
Он делает шаг ко мне. Один шаг.
И я чувствую запах его парфюма. Кедр. Черный перец. И что-то еще. Хищное, мужское, опасное. Дорогое. Очень дорогое. Так пахнут деньги. Так пахнет власть.
Он нависает надо мной, как скала. Я маленькая. Хрупкая. В этих дурацких туфлях, с этим дурацким подносом в руках.
– Эта «тряпка», – цедит он, – стоит больше, чем ты заработаешь за всю свою жизнь, милая.
Милая.
Он назвал меня «милая».
Как называют бездомных котят. Как называют уборщиц, которые моют пол в их офисах. Как называют тех, кто ниже, кто не заслуживает даже имени.
Я сжимаю поднос так, что костяшки пальцев белеют. Еще немного, и я сломаю этот чертов пластик.
– Значит, – мой голос звенит, как натянутая струна, – вы либо переплатили за посредственность. Либо ваш портной – гений, раз берет такие деньги за то, что можно залить шампанским и даже не заметить разницы.
В зале повисает звенящая, гробовая тишина.
Я слышу, как кто-то сзади шепчет: «С ума сошла? Это же Астахов!»
Подходит охрана. Два амбала в черном хватают меня под локти. Но я вырываюсь. Я еще не договорила. Во мне проснулось что-то, что сидело глубоко внутри все эти полгода унижений и страха. Оно вырвалось наружу.
– Вы знаете, Руслан, – я специально тыкаю его по имени, как равная. Без «Викторович», без подобострастия. – Говорят, что деньги не покупают счастье. Глядя на вас, я понимаю: они еще и вкус не покупают. И совесть. И человечность. Потому что нормальный человек на благотворительном вечере думает о детях, а не о своем гардеробе.
Тишина становится абсолютной.
Кажется, даже люстры перестали гореть.
Он смотрит на меня.
Долго.
Очень долго.
И в его глазах что-то меняется. На секунду мне кажется, что там мелькает что-то живое. Уважение? Нет, не может быть. Скорее, удивление. Как будто он впервые за многие годы встретил человека, который не прогнулся.
Но потом его лицо снова становится маской.
Он делает еще один шаг. Вплотную ко мне.
Я чувствую жар его тела. Запах. Мощь.
Он наклоняется к самому моему уху. Так, что никто не слышит. Только я.
– Ты хоть знаешь, девочка, – шепчет он тихо, почти ласково, отчего по спине бегут мурашки, – что я делаю с теми, кто портит мои вещи?
Я сглатываю.
Сердце колотится так, что готово выпрыгнуть.
Но я смотрю ему в глаза.
– Убьете? – усмехаюсь я. – За пиджак? Ну дайте тогда пистолет, я сама себя пристрелю. Чтобы не мучиться от вида вашей скучающей физиономии.
Его губы дергаются.
Что это? Сдерживаемая ярость? Или… смех?
Я не успеваю понять.
Он выпрямляется и бросает охране:
– Уберите её. И пусть возместит ущерб. Адрес моей секретарши ей дадите. Завтра жду отчёт.
Меня выволакивают из зала.
Я не сопротивляюсь. Я иду сама. С высоко поднятой головой, хотя ноги подкашиваются, хотя в глазах щиплет от подступающих слез, хотя внутри всё дрожит мелкой дрожью.
В спину летят шепотки: