Вера Водолазова – Самбор (страница 6)

– А что он делает? – спрашивает Господин смеясь.

– Ничего, – хриплю, прокручивая воспоминания в голове. – Следит за ней. А я за ним. Он такой же как мы с братом. В нем течет божественная кровь, которая неустанно враждует с моей. Между нами война, которая не позволяет мыслям схлестнуться воедино. Он моя полная противоположность. Кажется, что у этого есть смысл.

Вторую ногу пронзает та же самая боль. Кровь течет по стопам, заставляя их хлюпать и скользить. Стул шатается.

В какой-то момент боль и вовсе покидает тело. Мне нет смысла кормить ее и замечать. Боль – это все, что делает нас живыми, но сама эта идея кажется мне безумной.

Жить, когда у тебя нет смысла – это глупо и расточительно. Вся эта чушь про удовольствие и свободу не больше, чем спазмы болеющей и суровой лени в каждом из нас. Жизнь по-своему прекрасна и имеет право быть чем-то значимым, даже когда она наполнена лишь страданиями. Почему-то со мной это так не работает. Мне презренна мысль о подобной жизни. О такой, как у меня. И я не боюсь смерти, ведь она избавит меня от бессмысленности существования.

Придя домой, застаю Деяна за работой в гостиной. Такой серьезный и сосредоточенный, ни на секунду не отвлекается. Как всегда, я здороваюсь и целую его в щеку, выдавливая улыбку. Отворачиваюсь, ухожу на кухню. Равнодушие тенью покрывает лицо, и я блуждаю уставшим взглядом по пустым кастрюлям, по стекающей крови, из некогда живой дичи. Деян был на охоте.

Поток мыслей замедляется, я утопаю в равнодушном безумии, которое сейчас способно моими руками разорвать в клочья что-то очень ценное для всех этих глупых людей. Кажется, я постепенно схожу с ума, но лишь так чувствую себя лучше. Хоть немного. Во мне все еще бурлит ярость из-за того, что Господин не позволил высказаться. Он был единственным, кому можно было озвучить мысли и даже так мне закрывают рот, приказывают молчать.

Случайно замечаю в окне черный силуэт. Медленно и осторожно подхожу ближе, огибая обеденный стол. Силуэт слегка искажен из-за неровного стекла и не передает всех тех красок, которыми наполнена улица. Дрожа, касаюсь окна и провожу пальцами по холодной поверхности. Рука затряслась, но я сжала ладонь в кулак, чтобы унять в себе волну злости и ненависти.

Это так странно. Что у меня на уме? Безобидное любопытство или маниакальная зависимость? По какой-то причине во мне бушует буря, которая словно толкает вперед и умоляет о принятии решения? И Какого? С появлением в моей жизни чужака я ежедневно сталкиваюсь с тяжестью безумия, которое присуще каждой комели. Это сводит с ума, заставляет сковывать все тело судорогой и хрустеть закореневшими пальцами рук. Моя магия съедала меня, выводила из себя, бурля в венах и стуча в болящей голове.

Медленно поворачиваю голову в сторону брата. Ничего не замечает. Он там же где и был: в мире, где существует Каэлин, которая живет своей жизнью, которая не доставляет проблем и кажется счастливой. Это ведь не я беззащитная и слабая, не я нуждаюсь в сильном мужском плече, а Журри. В очередной раз становлюсь свидетелем несправедливости, которую на глазах у всех создал Деян. Он даже не понимает, насколько жесток ко мне. Никто из них не понимает и не надо. Так будет лучше.

Улыбаюсь, снова буровя взглядом затылок незнакомца. Все так странно. Весь мир тонет в хаосе и безумии, не осознавая этого. И все из-за того, что его покинула моя мать. Я не стала ей, хотя в будущем должна занять ее место. Мама была первым разочарованием богов среди оружия. Она, как и многие окунулась в земные проблемы настолько сильно, что перестала понимать смысл своих задач. Она поддалась людскому безумию, а если точнее, то создала его новый вид. За это Берриана и наградила меня печатью подавления, чтобы моя воля не познала свободы, чтобы я не смогла служить богам, как Санна Рогнед, как моя мать.

Моя ненависть к Журри росла изо дня в день. Каждый раз желание ударить ее чем-нибудь сводило судорогой руки и ноги, а на лице расцветала больная улыбка. Девушка капризничает, плачет, вечно что-то просит, и сама не в состоянии даже дойти до спальни. До спальни наших родителей. Там, где долгие годы существовала борьба. Она настолько лишена понимания и морали, что кажется больной и жаждущей смерти, будто жизнь игра и девушка в ней лишь игрок для компании.

Проиграв, мы тут же признаем поражение, не думая о том, что в поражении столько истины. Война – это процесс, из которого люди обязаны делать выводы. Но нет. Они неустанно развязывают все новые и новые сражения. Они тонут в крови и убийствах, а потом приходят в храмы и молятся. Как грязно. Каждый из них заслуживает наказание. Наказание за то, что посмели решать кому и как долго жить просто из собственного желания. Если бы смерть имела физическое воплощение, то сейчас беспрестанно бродила по земле и уничтожала зачинщиков воин. Она была бы рада каждому кто, погибая с сожалением вспоминает прошлое, а не просит очередной шанс у богов.

Никто кроме смерти не имеет право распоряжаться жизнями и дарить надежду, притворно не замечая болезнь. Все те, кто отравлен желанием властвовать и решать за других заслуживает исчезновения. Править должны лишь те, кто способны подарить покой людям. Если и они покорятся жадности, то должны также исчезнуть. Даже если это боги.

– Каэлин? – кто-то зовет меня.

Тяжело отвести взгляд от незнакомца. Тяжело снова видеть, как он исчезает, как его волнует только Журри и ее несерьезные проблемы. Я вечно занята делами, уборкой, стиркой, готовкой, параллельно заживлением скулящих ран, а она… Она продолжает существовать в мире, где рядом лишь добродушие и помощь. Это даже кажется смешным. Все кроме меня пытаются ее защитить.

– Что? – зло сжимаю пальцами столешницу.

– Что сегодня на ужин? – Деян копается в корзинах с едой у стены. – Так хочется печеный картофель, да и Журри он нравится. Забавно, но там откуда она родом нет картофеля. Хотя не так уж и далеко наши страны находятся друг от друга. Удивительно…

Боль выстреливает в резко согнувшийся ноготь.

Ненавижу. Я ее и правда ненавижу. Всем своим естеством. Кажется, что рано или поздно, но что-то подобное произошло бы. Ей крупно не повезло оказаться именно здесь. Там, где я жила с мыслями о справедливости и много лет мечтала быть ее палачом.

– Действительно, забавно, – бормочу, наблюдая как за окном чужак равнодушно скользит мимо меня взглядом.

***

Я нарезала морковь уже на протяжении часа. Нож медленно и крупно режет твердый овощ, и это доставляет мне удовольствие. Мысли слишком далеко. Вне этого дома и города, там, где всегда существует мой личный райский уголок. Он наполнен пустотой и постоянно молчит. Там существуют лишь тени, а иногда острый блеск ножей, заточенных игл, которые так приятно скользят по чьей-то бледной коже.

Часто ли я думаю о пытках? Да. И это нисколько не расстраивает, не делает плохо. С самого детства я не испытываю жалость, ни к избитому отцом брату, ни к плачущей матери. Все они слабые, не способны сдерживаться, терпеть. Вечно им кто-то и что-то должен, обязан. Обладая невиданной силой, мама постоянно пресмыкалась и казалась слабой. Она хотела такой быть. Я знала это, когда она по ночам плакала в саду и убеждала себя, что ее голова в порядке. Мама постоянно доказывала себе, что безумие ее не коснулось и она лишь та, кем хочет быть. Но это было ложью. Спазмами умирающего благоразумия.

Боль пронзает палец, кровь от пореза падает на деревянную доску. Приятно, тепло. Частичка моей жизни касается, стекает по внешнему миру, который так безжалостен к ней.

Я часто думаю о будущем и уже сейчас знаю, что в нем будет. В отличие от мамы, во мне достаточно решимости и верности. Поэтому, когда явился Воронвэ, я даже не подумала о том, чтобы воспротивиться. Он был тем, кто наставил меня на путь, который показался правильным. Он угождал моим убеждениям и одобрял желания. Ему я не казалась монстром, даже в своем истинном обличии.

Из-под бровей смотрю в окно, в котором зловеще улыбается мое отражение.

Что для меня жизнь? В ней нет ничего конкретного, важного, я давно перестала к чему-то стремиться. Лишь мысли о прошлом заставляют хоть немного понимать реальность. Только так я могу быть собой и обрести долгожданный смысл.

Незнакомец все чаще появляется рядом с Журри. Он не пытается подойти ближе, заговорить с ней или дать понять, что рядом. Незнакомец только наблюдает. Я успела выучить наизусть его внешность. Он совсем не похож на тех, кого вижу каждый день, от него не чувствуешь угрозы, он совсем ничем не пахнет и лишь магия режет нос. Иногда мне кажется, что мир вокруг него меняется, становится таким, в котором я не желаю находиться. Все, что он делает и что источает – мне неприятно. Внутри каждый раз вспыхивает пламя, которое стремиться сожрать чужака.

– Ты можешь войти, – говорю тихо, найдя его возле окна, возвращаясь из сада с чистым бельем. Ине хотелось быть добродушной, насколько это возможно. – Если хочешь.

Незнакомец медленно оборачивается и снимает капюшон с головы.

Я не знала, что запомню это лицо на долгие годы, но казалось, что и в прошлом с ним была знакома. Это сложно объяснить. Глухая память воет во мне и не знает, как выбраться. Она знает его и истошно хочет хотя бы коснуться. Этого я никак не допущу. Мой мир лишен близких людей, которые так и норовят в него попасть.