Вера Вкуфь – Варвара не-краса без длинной косы (страница 20)

— На. Привязывай.

Хитро бабка на руку Варину зыркнула. А потом собственной отмахнулась:

— Тебя привязывать — это цепь нужна. Что на быка!

Ничего ей Варя не ответила. Улыбнулась только да из дому выйти поспешила. Подумав успев, что никакой ругани ведь бабка не высказала. И остановить не попыталась. Видно, понимает она больше гораздо, чем показать пытается.

У Вари тогда в груди затеплелось. И с улыбкой да надеждой робкой выпустила она клубок промокший из рук. Который вокруг ног ей сначала закрутился, а потом и вперёд через траву побежал. Пришлось и Варваре за ним ускориться.

***

Искры буквально из-под пальцев у Годаны летят. Как только пряжу не подпаляют? Да просто затушить их Годана успевает взглядом зелёным. Глянет на искру — и сразу в снежинку та обращается. На пол земляной падает. Не тает только. А по воздуху всё к лежанке веточной перемещается. Словно на рану Тихонову заскочить старается. Не боятся эти снежинки диковинные крови оборотнической.

Тяжело Тихону вниз, на снежинки эти смотреть. Будто отрывается от этого что в голове да в груди пораненной бултыхаться начинает. На мать тоже несподручно глядеть — у той волосы длинные, цвета хвоста беличьего, то и дело сами собой в змей закрутиться стараются. А так у Годаны бывает, только когда сердитая она в край. Того и гляди в камни взглядом обращать начнёт. Так что Тихон на всякий случай в окошко землянки уставился. А за ним — лес дремучий темнеет. Непонятно даже поначалу — день на улице или ночь. В дремучести такой всё одно. Что зимой, что летом. Смешно даже Тихону стало. Да засмеяться толком не смог — сразу в груди зарезало.

Подошла к нему торопливо Годана.

— Говорила же тебе, окяанному — не собака ты, чтоб с людьми жить!

Поднесла к лицу его цепочку вытканную. Изумрудом переливающуюся.

— А я, маменька… собакой и не был, — булькнуло во рту у Тихона, так что он зубы сжать поспешил. И судорогу на лице сдержать постралася. А всё равно — щиплет и на языке, и в горле у Тихона. Хоть он виду и старается не подавать.

— Вот за это и получил… Что не был! — снова злостью глаза её зелёные сверкнули. Да только понятно Тихону — для отвода всё это. Чтоб печаль великая самому Тихону в душу не бросилась. Потому что тяжела рана у него в груди.

— Заговорённая, — выругалась почти Годана, дыры рассечённой касаясь. — Сильно кто-то на тебя осерчал…

Дёрнулся было Тихон — руку материнскую подальше отвести норовя. Потом только опомнился, что кровь оборотническая для людей только опасна. Другим-то оборотням чего?..

Видно, долго слишком с людьми прожил.

— Не на меня серчали, — голос тихо у Тихона прозвучал. И сил потому что меньше становилось. А глаза потому что припомнил. Светлые. Перепуганные. Варины.

Они у неё всегда — с детства самого резковатые были. Со сталью капельками. Смелые. Да уверенные. Иногда злые становились, если раззадориться слишком сильно да раздразнить. Да чаще — весёлые у Вари глаза были. Будто свет солнечные за ними где-то спрятался да так и норовил вылезти в любой момент. А уж если вместе с ним щёки алеть начинали…

А чего Тихон её задирал-то? И сам не знает. В детстве просто злила она его. Чем — кто знает. Вот никто не злил, а Варя эта злила. Потом по привычке больше. А дальше — чтоб не догадалась ни о чём.

А теперь… В первый раз страх такой Тихон у ней увидал. Даже когда бабка ейная в поташне чуть не угорела, не было такого взгляда дрожащего у Варвары. А сейчас… Будто разочарованной Варвара была. Когда на шкуру его звериную смотрела.

Эх… Надо было ей сразу рассказать…

Да струсил Тихон. Смалодушничал. Продлить ему очень хотелось моменты, чтоб Варя о нём не знала ничего. Чтоб так и считала человеком обычным. Как девку разочаруешь-то?

Шикнул Тихон от боли — это цепочка ему поперёк груди легла. Распекать сразу начала. Вроде и в голове от того прояснилось.

— Девку ту? — завсегда Годана прозорливостью особенной отличалась. Могла бы и не спрашивать — сама ведь видала, когда с Тихоном она по лесу гуляла. И когда Тихон не от ума великого ей раскрываться хотел.

Опасно это — раскрываться роду людскому. Не от злости оного — со страху. Один ежели не испугается, то остальные друг друга перепугают. А там народу их и не сдобровать можно — на вилах окажется.

А тут… И без вил вон чего вышло…

На дротике том магия. На смерть. В человека бы попала — не было б уже человека. А оборотническая кровь ещё сопротивляется — вон, как у Тихона грудь сильно вздымается. Продышаться пытается.

Только по лицу сыновьему тёмные полосы ползут. Как если бы кто деревья рисовать на нём вздумал. Дурной знак… Значит, яд по телу распространяется.

Годана-то верёвку специально заговорила — чтоб исцеляла да изгоняла болячку. Да ток выйдет ли? Вроде и поспокойнее Тихон стал. Дуга над бровями разгладилась. Глаза даже прикрыл, а они и метаться под веками перестают. Да только чует сердце материнское — не то это покойствие, что о выздоровлении скором говорит. Не тот покой, что прибавлением сил заканчивается.

Тяжкий вздох у Годаны получился. Замерла она, над лежанкой стоя. В пустоту глянула. Да, решившись, кивнула сама себе. К сундуку, что под накидью невидимости стоял, поспешила. Дёрнула себя за волос. Перевязала его трижды вокруг пальца. Да заклинание специальное прошептала.

Вспыхнул тут сундук огнём розоватым. Да проявился. Заскрипели петли сурово. Нехотя крышку открывая. Даже будто зубья у крышки этой появились, будто отпугнуть Годану пожелали. Да разве же отпугнёшь мать, что сына спасать желает? Даже если спасение такое… Ещё хуже может быть.

Достала Годана на ладонь свечу чёрную. На смерть заговорённую.

Клин — оно же клином вышибают. Да только стоит ли… С сомнением Годана снова на Тихона глянула. Вроде обычным сном тот заснул. Человеческим. Может, и пронесёт ещё? Справится кровь молодецкая да ворожба материнская?

Глава 11. Второе сердце

Устала уж Варвара за клубком бежать — шутка ли: смеркается уже! А она с утра самого в пути. Да и клубок её капризничает чего-то — то под пень закатится щепистый, то вокруг дерева какого кружить начнёт. Да и сам истрепался весь, травинку да веточки мелкие на нём налипли. Хвостик, что мышиный, беспомощно за ним волочится. Мокрый весь, поникший какой-то.

Как не выпрыгивает у Вари сердце от волнения, а всё-таки на третьем витке, когда около ёлки клубочек заговорённый бегал, Варя его и отловила. Не давался он поначалу — даже на ствол ёлочный закатываться норовил от рук её. Только от Варвары не уйдёшь особенно.

Поднесла Варя клубок к лицу. Посмотрела внимательно. Тот даже сжался, кажется, судьбы своей ожидая. А Варя вздохнула и заговорила, будто бы и не с ним:

— Вот ты чего думаешь… Что ежели оборотень — так сразу и не человек? Так зверь что ли жестокий? А вот и нет… Вспомни сказку: там волк коня съел… Так сам вместо коня и служить нанялся… Нет, сказка, конечно, ложь… Да разве же было от Тихона мне что плохое? А вообще кому от него плохо было? Что нрав крутой — так это и что дальше? Бориска, будь он не ладен, покладистый был, а вон чего вышло… И что теперь? Разлюбить мне что ли Тихона? Уж не разума ли ты лишился?

Сурово Варвара брови собрала, словно ответа в самом деле от клубка заговорённого ждала. Да только как он ответ дать может, ежели для другого изобретён был? Так что Варвара сильно серчать на него не стала.

Только осторожно себе под ноги положила.

— Давай с тобой уж придём, куда надобно, — попросила.

Ожил тогда снова клубок, завертелся у Вари под ногами, подпрыгнул несколько раз да вперёд покатился. Ровнее уже да увереннее. Без заворотов ко пням да ёлкам.

А дорога уж незнакомой давно стала. Не была Варвара раньше в местах этих заросших. Хрустит всё под ногами — сухое, будто осень уж на дворе. Холодает не по-летнему. Земля неприятной становится, мягкой под ногами. Будто так и норовит в себя утянуть. Или обутки по крайней мере с ног стянуть. Запах несвежий стал между кустами незнакомыми сгущаться — так нос зажать и хочется. Видно, болота рядом располагаются.

Болот Варвара не жаловала — ещё болотников али ещё кого ей встретить не хватало. Не до них сейчас. Да только клубок скачет уверенно да ловко, что бельчонок. Лёгкий потому что. Не увязает в почве мягчеющей.

Совы где-то недалеко голосить начали. Противно так, пискляво, словно стрелы в самые уши запустить пытаясь. Всё удобства пути не добавляя. Да и клубок слабее всё видно — сгущаются деревья с кустами, света белого лишить норовят.

Варя тогда на зло быстрее зашагала. Может, и лучину бы зажечь осмелилась, что с собою на всякий случай взяла. Кто скрывается — того ж и ищут. А ежели открыто прям идти… Авось и не заметят, кому не надобно.

Да без лучины смогла разглядеть, что клубок остановился да на месте замер. Будто самые обычные нитки в нём. Без ворожбы осталися. И Варя стоит, по сторонам лупешит — не готовила её к такому жизнь. Чтоб помощник волшебный вдруг силу свою растерял в миг самый не подходящий.

Да растеряться толком не успела — пригляделась повнимательнее. Были бы не такие зоркие глаза, и не увидела б Варвара землянки той. Приплюснутая она к земле. С окном невразумительным. И будто тиной соломенной сверху покрытая.

Слышала Варя, что живёт где-то Ведьма Болотная. Да знакомиться с ней цели никакой не имела. Побаивалась даже. Говорили, что ведьма эта ворожбой давно ещё занималась. Да не удержалась на краю колдовства — большего захотела. Не урожай предсказать или удачей у богов заручиться в деле. А богатства да поклонения. Силы большой, власти. Не только над людьми, над природою. Стала чернокнижием заниматься. День с ночью путать пытаться. В зверьё разное оборачиваться да людям вредить. За это и прогневался на неё Перун. Да и проклял. Отчего не смогла больше ведьма с людьми обычными жить. Уйти ей пришлось на отшиб большой. Болотный. Да там и жить, непонятно чем промышляя. Всеми позабытая.