Вера Тумасова – Смута (страница 11)

Ляхи, не разделяя беспечности царя, поставили в своих дворах стражу, а Мнишеки – даже всю польскую пехоту, отмечает Платонов. "для того, чтобы веселые гости постоянными выстрелами не тревожили народа и не нарушали общего спокойствия". [17] На донос испуганного Мнишека Лжедмитрий приказал вывести на улицы стрельцов.

Москва с омерзением наблюдала за образом жизни царской четы. Лжедмитрий был ветренен и безрассуден, умышленно оскорбляя московитов. В зимней ледяной крепости, близ Вязьмы, в тридцати верстах от Москвы, участвовал в бою с телохранителями, конной польской дружиной, с боярами и дворянами. Иноземцы с царского дозволения свободно входили в наши церкви, гремя оружием, “опирались и ложились на гробы Святых”. [1] Для Марины в пост перед крещением готовили еду, отнюдь не монастырскую. Она оставалась наедине с женихом, увеселяемая музыкой, плясками и не духовными песнями. Самозванец допустил в монастырь скоморохов. Веселье в монастыре сопровождалось пирами во дворце. Жених ежедневно одаривал невесту и родных лучшими иноземными товарами. Царская и польская роскошь крайне озлобляла народ, ибо думал он о расхищении царской казны – достоянии отечества, которое переходило в руки вечных врагов России.

Ночью 7 (17) мая 1606 года невеста переехала во дворец, а на следующее утро там совершилось обручение по древнему православному обычаю. В пятницу на Николин день 8 (18) мая Марину обвенчали с Лжедмитрием и, вопреки уставу Церкви и обычаю, Марину за одно и короновали.

На обручении были лишь ближайшие родственники Мнишеков и свадебные чиновники: тысяцкий – князь Василий Шуйский, дружки (его брат и Григорий Нагой), свахи и некоторые бояре, описал Карамзин. На Марине были русское красное бархатное платье с широкими рукавами, украшенное алмазами, яхонтами, жемчугом, венец на голове и сафьяновые сапоги. Под молитвы священнослужителей княгиня Мстиславская и Сандомирский воевода ввели невесту в палату для обручения. Столь же роскошно был одет и жених. Дружки резали караваи с сырами и разносили ширинки. В Грановитой палате все были шокированы наличием двух престолов, на одно сел Самозванец, а на другое – Марина. Невесте велели поцеловать корону Мономаха и диадему, которые пред ней держал Михайло Нагой, которые затем царский духовник понёс в храм Успения.

По разостланным сукнам и бархатам вдоль рядов телохранителей и стрельцов впереди Сандомирский вёл жениха, а за ним – княгиня Мстиславская – невесту. Следом шли князь Василий Голицын с жезлом (скипетром), Басманов с державой и знатные гости при множестве народа. В храме Марина приложилась к образам – и началось венчание невесты. Посередине церкви на возвышенном “чертожном месте” на золотой персидский трон сел жених, на серебряный – невеста, рядом – Патриарх. Лжедмитрий произнёс речь, ему вторил Патриарх и с молитвой возложил “Животворящий Крест на Марину, бармы, диадему и корону (для чего свахи сняли головной убор или венец невесты)”. [1] На литургии Патриарх украсил мономаховой цепью, помазал и причастил невесту, которая пока была без Державы и скипетра, и “духовенство и бояре целовали её руку с обетом верности… Держа друг друга за руку, оба в коронах, и Царь и Царица (последняя опираясь на Князя Василия Шуйского) вышли из храма уже в час вечера и были громко приветствуемы звуком труб и литавр, выстрелами пушечными и колокольным звоном, но тихо и невнятно народными восклицаниями. Князь Мстиславский, в дверях осыпав новобрачных золотыми деньгами из богатой мисы, кинул толпам граждан все остальные в ней червонцы и медали (с изображением орла двуглавого)”. [1] Лишь немногие бояре и Сандомирский воевода недолго обедали с молодыми, затем Мнишек и Василий Шуйский проводили их до постели. Во дворце всё утихло, только ляхи праздновали в ожидании царских брачных пиров, новых даров и почестей. Народ негодовал из-за того, что иноверка Марина получила сан российской царицы и не отреклась от латинства, целуя наши святые иконы, вкушая “тело и кровь Христову” из рук Патриарха, помазанная елеем, что для Россиян было несомненным осквернением святыни.

На первом свадебном приёме уже проявились серьёзные разногласия. Королевские послы отказались от обеда, ибо им было отказано сидеть за одним столом с царём, в отличии от Власьева, сидевшего на свадьбе у Короля за королевским столом. Олесницкий не поехал во дворец, но другие знатные польские гости, кроме старого Мнишека, который не сумел сгладить конфликт, обедали с самозванцем в Грановитой палате Новобрачные, одетые в польское платье, обедали на троне, что не добавило радости россиянам, но ляхи удивлялись горам золотой и серебряной посуды перед собой. За троном стояли телохранители с секирами, прислуживали чете – бояре. Веселье продолжили в царских комнатах.

На следующий день 10 (20) мая Лжедмитрий принимал дары от Патриарха, духовенства, знатных людей и иноземных гостей и снова “пировал в Грановитой палате, сидя лицом к иноземцам, спиною к Русским”. [1]

11 (21) мая Сандомирский воевода сумел убедить зятя разрешить Олесницкому сидеть на первом месте возле царского стола на обеде, где царская чета в коронах и в польских великолепных нарядах принимала гостей, включая женщин. Иноземцы хвалили царские вина, но жаловались на невкусную русскую еду. После обеда гости, откланявшись, целовали руки царской чете.

12 (22) мая Царица в своих комнатах до ночи угощала польской едой ляхов, в присутствии Власьева и князя Мосальского. Лжедмитрий в гусарской одежде танцевал с женой и с тестем.

14 (24) мая Марина уже в русской одежде принимала бояр и чиновных. Её фальшивая приветливость уже не трогала русских сердец.

В столице не умолкала музыка с утра до вечера оглушая жителей стрельбой из ружей трезвых и пьяных поляков, громом пушек, барабанов, литавр и труб.

Сильнее всего народ был недоволен пристрастием самозванца к католикам. Соловьёв считал, что он принял католицизм скорее из расчёта, ибо в Польше ему была нужна помощь короля и иезуитов. Кроме того, он мечтал об участии во всеобщем христианском ополчении против турок, для чего ему и был необходим этот союз. Существовала ещё и другая причина – любовь к ревностной католичке – Марине Мнишек. Лжедмитрий, возможно, “желал соединения церквей, которое должно было решиться на восьмом и девятом соборе”, [22] ибо не видел особых различий между обоими исповеданиями, но не считал возможными решительные и насильственные меры в пользу католицизма. Однако, сама возможность нового собора оскорбляла русских людей, “заставляя их смотреть на него как на еретика”, [22] хотя он ещё пользовался сильной народной привязанностью.

Наконец 15 (25) мая в час утра Лжедмитрий решил заняться делами, и велел послам обсудить с боярами желание Сигизмунда получить Московское войско в его распоряжение. Олесницкий доказывал обязанность христианских монархов жить в союзе, в соответствии с Ветхим и Новым Заветом, противиться неверным, оплакивая “падение Константинополя и несчастие Иерусалима; хвалил великодушное намерение Царя освободить их от бедственного ига” [1] и закончил вопросом, когда и с какими силами Дмитрий думает идти на Султана? Татищев92, знавший о грядущих переменах, сомневался в искренности Сигизмунда, поскольку полагал, что поляки лишь шпионят и не собираются что-либо предпринимать.

Новоявленная царица побывала на престоле чуть более недели. Самый чин свадебных церемоний и пиров, не согласованный с требованиями московской порядочности и степенности, возбуждал народное негодование, поскольку на царскую свадьбу в Кремль простой народ не пустили. Неправильное поведение самозванца и Марины возмущало московитов. Свадьба самозванца с Мариной Мнишек порядком истощила казну. Во время свадьбы на юго-восточных границах страны уже появился второй самозванец – побочный сын муромского жителя Ивана Коровина – Илья93. Казаки часто жили за счёт соседей, либо грабили ближайшие турецкие поселения, но решили не наниматься к персидскому шаху Аббасу, а выставить своего самозванца. Соловьёв довольно подробно описал аферу терских казаков атамана Фёдора Бодырина, пустивших слух о рождении царицей Ириной94 в 1592 году сына Петра, которого Годунов подменил вскоре умершей девочкой Феодосией, и даже предложили молодому казаку астраханцу Димитрию его роль, но тот отказался, ибо в Москве никогда не был и не знает тамошних обычаев. Тогда выбор пал на Илью Коровина, прослужившего в Москве пять месяцев в лавке нижегородского купца Грозильникова. После смерти отца и матери Илья три года сидел в его нижегородской лавке, затем служил у разных торговых людей в кормовых казаках на судах Волги, Камы и Вятки. В 1603 году ходил в Тарки казаком, там перешёл в стрельцы, а по возвращении из похода перезимовал в лавке Григория Елагина. Летом 1604 года в Астрахани снова записался в казаки в отряд головы Афанасия Андреева. Казаков не смутило, что царевичу Петру должно было быть не более четырнадцати лет, а Илье было порядка двадцати. Терский воевода Петр Головин95, написал Соловьёв, предложил привезти самозванца к нему в город, но казаки спустились на стругах до моря и остановились на острове, против устья Терека, а затем все 4000, отправились к Астрахани, куда их не пустили. Казаки разбойничали на Волге. Лжедмитрий за чем-то позвал царевича Петра в Москву. Из Самары казаки с Ильёй направились в Москву, но не успели.