Вера Тумасова – Смута (страница 10)
Однако, бояре не решались поднять народ на Лжедмитрия и на поляков одновременно. Они условились “по первому набату броситься во дворец с криком: "Поляки бьют государя!" – окружить Лжедимитрия как будто для защиты и убить его; положено было ворваться в то же время в домы поляков, отмеченные накануне русскими буквами, и перебить ненавистных гостей… " [22] Немцев решили не трогать в силу их равнодушия и честности наёмников, которые будут верны новому боярскому царю.
В ночь на 8 (18) января случилась тревога во дворце самозванца. По слухам, переполох
был вызван покушением на жизнь самозванца со стороны Шерефединова89.
Телохранители захватили одного из заговорщиков и привели во дворец, но бояре сказали Лжедмитрию, что не стоит обращать внимания на пьяный бред, да и легко будет задавить любой мятеж. Через три дня доносов сряду он приказал наказывать доносчиков. Заговорщики воспользовались приготовлениями к воинской потехе Дмитрия – приступу к деревянному городку за Сретенскими воротами и “распустили слух, что царь во время потехи хочет истребить всех бояр, а потом уже без труда поделится с Польшею московскими областями и введет латынство”. [22] По ночам толпы стали бродить по улицам, ругая поляков, приставали к ним и дело доходило до драк. Однажды даже осадили дом князя Вишневецкого четырехтысячной толпой. Лжедмитрий расценивал эти эксцессы как закономерные столкновения двух враждебных народов.
На Великий пост 3 (13) марта 1606 года московские стрельцы "поговорили" про самозванца, что он разоряет их веру, и стали думать к кому бы им пристать. "мысль быти в служилых людях в стрельцах, якобы им к кому было пристать".
Наконец Власьев вернулся в Самбор и Мнишеки отправились в Москву с необычайной пышностью и огромной свитой из двух тысяч человек и такого же количества лошадей. На границе невесту встречали московские царедворцы, а за местечком Красным – Михайло Нагой, мнимый дядя Лжедмитриев и князь Василий Мосальский60. Далее Марину повезли в великолепных санях “на двенадцати белых конях, украшенных серебряным орлом; возницы были в парчовой одежде, в черных лисьих шапках; впереди ехало двенадцать знатных всадников, которые служили путеводителями.” [1] Несмотря на весеннюю распутицу, дороги были исправлены, построены новые мосты и дома для ночлегов. Везде жители встречали невесту с хлебом и солью и ценными дарами в Смоленске, Дорогобуже, Вязьме, священники с иконами, а сановники вручали письма от жениха с дарами более богатейшими, писал Карамзин. Ляхи вели себя нескромно, грубили населению и у берегов Угры вспомнили, что тут была древняя граница Литвы, надеясь на её возврат. Мнишек с сыном и князем Вишневецким32 оставил дочь в Вязьме, а сам появился в Москве 24 апреля (4 мая) 1606 года для предварительных переговоров с царём относительно брака. Марина дня четыре жила в Вязьме, в бывшем дворце Годунова, окружённом валом.
25 апреля (5 мая) 1606 года будущий зять встретил Мнишека, который произнёс блестящую хвалебную речь, на великолепном троне в окружении бояр и священников. За обедом в новом дворце Самозванец сидел один, а дорогим гостям подавали еду на золотых тарелках. Почти неделю Мнишека угощали бесконечными обедами и ужинами, звериною ловлей, в которой Лжедмитрий блистал искусством и смелостью, бил медведей рогатиной, отсекая им голову саблей и веселился. Занимался он и делом. По вечерам устраивали танцы, на которых играли польские музыканты, а Лжедмитрий бесконечно переодевался, ехидничал Карамзин.
“… не доезжая Москвы на Сетуне, и он (Лжедмитрий) к сердомирскому и к жене своей ездил, и как приехала она в город и в ту пору стали трубити в трубы и в сурны, и по накром бити у Никольского мосту, в Большом городе. А приехала ана сперва ко царице Марфе и от царицы поехала вверх, а жила во царицыных полатах. И после того Рострига женился вскоре по крестиянскому закону месяца маия во 8 день, на пятницу против Николина дни в пречистой Богородицы в соборной церкви. А венчал их Игнатей патриах, и сам он причащался, а жена причастия не взяла. А житие его было знатко воровское. А куде поедет, и около его немцы и литва, и казаки з бердыши и с пищальми, и з саблями.” [16]
1 (11) мая 1606 года за 15 вёрст от Москвы будущую царицу встретили купцы и мещане с дарами, а 2 (12) мая близ городской заставы – дворянство и войско в роскошных нарядах со ста тысячами иностранцев, отметил Карамзин. Лжедмитрий тайно в простой одежде возвратился в Кремль. На берегу Москвы-реки Марина вошла в великолепный шатер с кланяющимися до земли боярами, где князь Мстиславский произнёс приветственную речь. Ей подарили 12 прекрасных верховых коней и богатую колесницу, украшенную серебряными орлами с царским гербом и запряженную десятью пегими лошадьми. Её сопровождали свита, бояре, чиновники и три дружины царских телохранителей, гайдуки с музыкантами, колокольный звон, трубы, барабаны пушечная стрельба. Народ безмолвствовал, писал Карамзин, любопытствовал, но был скорее печален, чем рад, узрев бедственное предзнаменование, ибо буря свирепствовала, “как и во время расстригина вступления в Москву”. [1] Кроме Марины в Москву въехали великие Послы Сигизмунда, паны Олесницкий90 и Гонсевский с войском. Колесница остановилась в Кремле, где её встретила царица-инокиня.
Марина остановилась в Вознесенском
Через месяц после стрелецкой смуты населению Москвы не понравился приезд большого количества гостей из Речи Посполитой29 на свадебные торжества самозванца. Слишком шумное и наглое поведение вооруженного "рыцарства" раздражало москвичей.
Неудовольствия против Лжедмитрия увеличились с приездом Марины. Он не хотел отказываться от брака, но понимал, что оскорбит русских людей, если они узнают, что Марина, осталась католичкой, однако этого нельзя было утаить от приближённых. Против восстали: Митрополит казанский – Гермоген, Архиепископ коломенский – Иоасаф91, угрожая объявить брак не законным. Гермогена заключили в монастырь в его епархии, Иоасафа неизвестно почему оставили в покое. Были недовольны и другим: свадебных гостей и родных невесты разместили в кремлевских домах купцов, духовных, и даже бояр, а иностранных царских телохранителей – в домах арбатских и чертольских священников. Спутники Марины, которым подражали казаки, отличались особой наглостью, но торговцы терпели из-за высокой прибыли. Кроме того, якобы Лжедмитрий распорядился о проведении некоего аудита имущества монастырей с тем, чтобы забрать излишки в казну для оплаты жалованья войску, готовившемуся в турский поход. Соловьёв сомневался в этом по причине передачи монастырям жалованных грамот Дмитрием и отсутствия подобного распоряжения в русских источниках. Однако он допустил, что царь потребовал “у духовенства щедрого вспоможения для наступающей войны с неверными, а это ревностным протестантам показалось отобранием имущества у монахов”. [22]
3 (13) мая 1606 года на торжественном приёме знатных ляхов в золотой палате случился скандал, когда Расстрига вернул грамоту Сигизмунда польским послам, “говоря, что она писана к какому-то Князю Димитрию, а Монарх Российский есть Цесарь, что Послы должны ехать с нею обратно к своему Государю”. [1] Пан Олесницкий возмутился, поскольку считал Лжедмитрия всем обязанным королю, который посадил его на трон. Самозванец не прогнал посла, но, велев снять с себя корону, ответил: "Необыкновенное, неслыханное дело, чтобы Венценосцы, сидя на престоле, спорили с иноземными Послами; но Король упрямством выводит меня из терпения. Ему изъяснено и доказано, что я не только Князь, не только Господарь и Царь, но и Великий Император в своих неизмеримых владениях. Сей титул дан мне Богом, и не есть одно пустое слово, как титулы иных Королей; ни Ассирийские, ни Мидийские, ниже Римские Цесари не имели действительнейшего права так именоваться. Могу ли быть доволен названием Князя и Господаря, когда мне служат не только Господари и Князья, но и Цари? Не вижу себе равного в странах полунощных; надо мною один Бог. И не все ли Монархи Европейские называют меня Императором? Для чего же Сигизмунд того не хочет? Пан Олесницкий! спрашиваю: мог ли бы ты принять на свое имя письмо, если бы в его надписи не было означено твое шляхетское достоинство?… Сигизмунд имел во мне друга и брата, какого еще не имела Республика Польская; а теперь вижу в Нем своего зложелателя". [1] Перебранка продолжалась, пока новоявленный царь не сменил гнев на милость и не смягчился. Грамоту взяли, но Лжедмитрий спросил о здоровье короля сидя, едва привстав по просьбе Олесницкого, чем унизил себя в глазах двора, разрешив сидеть вместе ляхам и россиянам. Кроме того, он разрешил ляхам жить, как им угодно, без надзора. “Царь готов удивить Европу и Азию дружбою своею к Королю, если он признает его Императором из благодарности за титул Шведского, отнятый Борисом у Сигизмунда, но возвращаемый ему Димитрием”. [1] Делами союза решили заняться после свадьбы.