Вера Тумасова – Сфинкс. Книга 1 (страница 9)
Великая княгиня-мать всё более и более завидовала дружбе императрицы и своей невестки, хотя их отношения не были непринуждёнными со стороны великой княгини.
Бабушка до того была очарована своим старшим внуком, что не замечала многих его несовершенств, а его близорукость, унаследованная от матери в шестнадцать лет, некоторая глухота и привычка горбиться были единственными недостатками любимого внука. Первое упоминание о глухоте левого уха Александра, согласно записи, в дневнике «кавалера» А. Я. Протасова, относится к 18 (29) мая 1794 года. Александр считал, что её причиной стала близость к батарее на одних из артиллерийских учений. Екатерина не замечала в нём недоверия к людям, скрытности и лицемерия, которые развились в нём из-за противостояния между отцом и бабушкой и необходимости лавировать между ними, большим и малым двором.
Уже с 1791 года императрица не скрывала от ближнего круга свои намерения относительно передачи престола Александру и писала «Сперва мы женим Александра, а там со временем и коронуем его со всеми церемониями, и будут при том всякие торжества и всевозможные народные празднества».
По свидетельству Лагарпа, речь о лишении престола по кончине Екатерины всеми нелюбимого Павла Петровича в пользу старшего внука, Александра Павловича, шла с конца 1793 года. «Доброжелатели», с одной стороны внушали эту мысль Павлу, а с другой — обращали внимание Екатерины на «неблагонамеренность» Лагарпа. Он слыл тогда ярым республиканцем. Заговорщики надеялись «вовлечь Лагарпа в предприятие, имевшее целью избавить Россию от нового Тиберия. По их мнению, цель оправдывала средства. В случае провала (с воцарением) Павла Петровича, они надеялись, что Лагарп будет изгнан за участие в заговоре, а они останутся ни при чём. Они полагали, что только Лагарп сможет оказать влияние на великого князя Александра Павловича и подготовить его к трону».
18 (29) октября 1793 года Екатерина потребовала Лагарпа к себе и в двухчасовом разговоре, мимоходом коснулась будущности России. Лагарп разуверил её в том, что он знает об её тайне, но стал осторожен и являлся ко двору лишь для занятий с учениками. Обращение к Лагарпу с просьбой выступить в качестве посредника между ней и Александром в этом вопросе привело лишь к беседе Лагарпа с Павлом. Он постарался сохранить добрые отношения между Павлом Петровичем и его сыновьями. Прежде чем уехать, добродетельный Лагарп открылся Александру и попытался установить дружеские отношения между отцом и сыном, будучи убеждённым в безнравственности замысла Екатерины. Он знал о мечте Павла о троне и слышал слова Александра о его нежелании царствовать, поскольку ему по душе жизнь партикулярного человека, но не императора. Лагарп, будучи возмущённым затеянной интригой, хотел предостеречь Павла Петровича, для чего с трудом добился свидания с ним. Тот около трёх лет не говорил с Лагарпом ни слова и даже отворачивался от него при встрече. Не открывая Павлу Петровичу своих предположений, Лагарп перед своим отъездом, сумел убедить его в необходимости изменить обращение с детьми, развеял сомнения относительно привязанности к нему сыновей, призвал стать их другом и общаться с ними лично, а не через третьих лиц. Павел Петрович понял Лагарпа и поблагодарил за добрые советы, которым обещал следовать.
В начале 1794 года, несмотря на занятия с Лагарпом, учёба была заброшена, зато Александр по старой привычке продолжил так активно заниматься театром, что оставлял великую княгиню одну. Наконец спектакль был поставлен, и 23 марта (3 апреля) 1794 года Александр Павлович показывал представление балета Дидона, с куклами и машинками, где присутствовали младший брат, супруга, Протасов и графиня Шувалова.
К концу 1794 года все занятия с великими князьями прекратились, о чём Салтыков17 объявил Лагарпу поздней осенью, так как Александр был женат, а Константин поступил в гвардию. В мае 1795 года Лагарп уехал из России.
Результатом разговоров Лагарпа с Павлом Петровичем и Александром явились более частые поездки Александра с братом в Гатчину, куда они стали ездить не только в пятницу вечером для присутствия на субботнем вахтпараде.
Через год после бракосочетания великого князя Александра Павловича императрица объявила Совету о намерении устранить сына своего Павла от престола, ссылаясь на его нрав и неспособность. Совет уже готов был покориться желанию Екатерины, но их остановил граф Валентин Платонович Мусин-Пушкин65, сказав, что нрав и инстинкты наследника, когда он станет императором, могут перемениться. Это остановило намерение Екатерины объявить наследником своего внука Александра. Граф Безбородко добавил, что её решение приведёт к худым последствиям, поскольку народ считает Павла Петровича наследником. Их мнение заставило Екатерину на время отложить своё решение.
К концу жизни Екатерины II в Зимнем дворце постепенно перестали давать грандиозные балы, но зимой 1794/95 годов «часто бывали маленькие балы и спектакли в Эрмитаже, а также иной раз и в Тронной зале». [5]
Женив Александра, бабушка решила женить и недоросля Константина15, проводившего досуг в нелепейших забавах: то он ловил крысу и, почти удавив её, забивал полудохлую в ствол небольшой пушки и стрелял куда попало. В окрестностях Царского Села он любил ловить молодых баб или девок, приставать к ним, и не получив желаемого, кусал или щипал их. Естественным желанием Екатерины было подобрать ему подходящую жену. Десять невест, приезжавших в Петербург, не удовлетворили вкусу и запросам Екатерины. Несостоявшиеся невесты уезжали с богатыми подарками. Осенью 1795 года императрица пригласила в Петербург Саксен-Кобургскую принцессу Августу с тремя дочерьми.
Известный ценитель красоты, Безбородко, так описал трёх принцесс: «Все три очень изрядны и притомъ очень хорошъ тонъ. Большая черноволосая была бы весьма хороша, если бы ея ротъ ответствовалъ верхней части лица; средняя весьма видная внешне, но в физиономии имеетъ много германизма, а третьей только наступил 15 год, довольно видна и приятнее других. Я думаю только, что она скоро толстеть станет».
Герцогиня Кобургская не сумела снискать любовь государыни. Её величество редко виделась с ней в интимном кругу, и по истечении трёх недель великого князя Константина, который вовсе не хотел жениться, стали торопить сделать выбор, посоветовав младшую из трех принцесс, пятнадцатилетнюю Юлиану-Генриетту-Ульрику66 — маленькую брюнетку, находчивую и умную, с чувством собственного достоинства и покладистым характером. 24 октября (4 ноября) 1795 года Константин сделал предложение матери Юлианы, а на следующий день состоялась помолвка. 7 (18) ноября герцогиня с двумя дочерьми покинули Петербурга, «осыпанные» бриллиантами и со 160 000 рублей.
После отъезда матери и сестёр Юлиану передали под строгий, очень непривычный надзор остзейской баронессы Шарлотты Карловны Ливен46, гувернантке великих княжон. Её разместили вместе с сёстрами Александра и Константина, обучали русскому языку и основам православия. 2 (13) февраля принцесса приняла православие и получила имя Анна Фёдоровна. Юлиана была красива, романтична, но лишена грации, плохо воспитана и образована. 3 (14) февраля 1796 года состоялось её обручение, а 15 (26) февраля 1796 года, не имея ещё 17 лет, Константин вступил в супружество. Главой штата нового молодого двора, состоявшего из шестнадцати придворных, назначили гофмаршала князя Бориса Голицына67.
Ещё будучи женихом, в середине зимы великий князь Константин ежедневно приходил с барабаном и трубой завтракать к своей невесте в десять часов утра и заставлял её играть на клавесине военные марши, что было пародией на изъявление любви. Она заслуживала большего счастья, чем сулил ей буйный нрав её супруга. Он позволял себе ломать ей руки, кусать, и это была лишь прелюдия к их дальнейшей жизни. Ужасное поведение великого князя Константина сбивало её с толку. Анна Фёдоровна утешалась общением с великим князем Александром и великой княгиней Елизаветой, которая отдавала ей всё своё свободное время. Они стали подругами.
«Эта бедная молодая принцесса вовсе не казалась довольна судьбой, ожидавшей её. Едва просватанная за Великого Князя Константина, она подвергалась грубостям с его стороны и нежности, тоже очень походившей на дурное обращение». [5]
Массон18 в своих секретных записках сравнивает двух братьев: «Чернь, которая всегда судит по ложным впечатлениям, замечая в великом князе Александре сдержанность и осторожность, принятые ею за гордость, прилепилась сначала к его младшему брату Константину. Этот молодой великий князь не имеет такой любезной и пленительной наружности, как его брат, но в нем больше смелости и живости: взбалмошность у него занимает место ума, а шалопайство — любви к народу. … В нем были, однако, зародыши духовной и сердечной доброты, которыми пренебрегли его первые наставники; полковник Лагарп тщетно старался их развить, искореняя заглушавшие их сорняки. Было бы весьма полезно, если бы они возродились, и Константин, когда достигнет более сознательного возраста, сам пытался бы их вырастить. Несмотря на свою невыдержанность, он наделен способностями, кои могли бы сделаться со временем блестящими качествами, потому что он мужествен, щедр и охотно выручает своих друзей. Его энергия неистощима, а свойственная ему откровенность редко встречается в принце. Впрочем, он достойный сын своего отца: те же странности и вспышки, та же жестокость, то же буйство. Он никогда не приобретет столько образования и ума, но обещает когда-нибудь сравняться с ним и даже превзойти его в искусстве заставлять двигаться дюжину бедных автоматов. Кто бы мог вообразить, что молодой семнадцатилетний принц, живой и сильный, который только что женился на юной и прекрасной девушке, проснется после первой брачной ночи в пять часов утра, спустится на площадь перед дворцом и там с помощью палочных ударов будет муштровать двоих солдат из своей охраны? Так поступил великий князь Константин. Не знаю, обещает ли эта воинственная ярость хорошего генерала, но она наверняка служит доказательством того, что он никуда не годный супруг».