Вера Сорока – Сказки слепого мира (страница 3)
Пьеро достал рацию и сказал:
– Елена Лунная на автодром.
– А я пойду, – сказала она.
– А я и не сомневаюсь, – скривился Пьеро. – Женщине ведь нужно продолжаться, пусть и не помня себя.
– Да, очень правильные слова.
– Ну-ну.
Пьеро ругнулся, сплюнул и запустил аттракцион. Гендир всего был прав – управлять вечностью совсем не весело, когда каждый день одно и то же.
Часть 2,5
Б квы к нч ютс
Так устроено, что писатели умирают гораздо чаще обычных людей. Умирают от гриппа, умирают от рака, умирают от критики. Бывает всякое. И бюрократии с ними больше, ведь убийство персонажа как будто бы тоже грех, но совершенно непонятно, какой и как его правильно наказывать.
Карри бесконечно крутил колесо, и времени прошло бесконечно много и бесконечно мало. Приходили новые люди, становились в очередь, получали билеты. Пришел новый писатель и сразу пошел в лотерею.
Человек в мигающих кошачьих ушках и шарфе-мишуре выдувал пузыри и зазывал народ.
– Чего желаете? Мыльный пузырь, резиновую лягушку или говорящую хрюшку?
– Желаю воскреснуть, как и все.
– А для чего, трям-пам-пам?
– Ну, у меня мечта. Хотел стать писателем. Да как-то откладывал.
– Откладывать нужно яйца, а не мечты! Хочешь сделку: я тебе буков горку, а ты мне никчемную душонку?
– Чувак, ты больной? Я лучше пойду.
– Да стой ты, дурень. Я серьезно. Еще неизвестно, что там твою душу ждет после суда. А так хоть поживешь нормально. Продай, и делу конец.
– А что даешь?
– Ну, трям-пам-пам… – Смерил его взглядом и выдул облако пузырей, через которые никто посторонний ничего не слышал. – Даю миллион символов. Хороших. Их как ни складывай – все гениально! Потом помрешь – душа моя. Она, как ни верти, никому не нужна, так какого рожна беречь?
– А если кончатся?
– Обязательно кончатся, трям-пам-пам. Тогда придешь ко мне, сделаю твою душу мыльным пузырем и выдую через черную дыру в бескрайний космос. По рукам?
– По рукам.
И был день. И была ночь. И был первый контракт с издательством.
Очнулся в морге. Нашел одежду, написал родным, что жив, и тут же почувствовал, что жив.
Завел блог, написал о чудесном. Люди пришли, прочли и спросили, где можно прочитать еще.
И он сел за книгу. До того мог только фанфики, а теперь сразу идея и сразу роман. И полюбили сразу. Даже критики критиковали как-то вяло, за оклад, а не за идею.
Допечатали тираж. Потом еще один и еще семь.
Потом женился. Не на поклоннице, на обычной, которая далека от литературы. Но его устраивало, он не хотел и дома быть знаменитым писателем. А она вообще никем особенным не хотела быть. Просто воспитывала себе их детей, покупала кремы и напевала непонятно откуда взявшуюся песенку про вишню на елке.
Вторую книгу ждал весь мир. «Нетфликс» прислал договор на экранизацию, а вместо гонорара пустое место – впиши, мол, все, что хочешь.
Он хотел все.
Книга вышла, и все изумились, как же можно вот так хорошо и так просто. Он подписал тысячи экземпляров и понял, что потратил на них тысячи букв. Перестал набирать обычные сообщения и начал записывать только голосовые. Попытался наговорить новый роман, но даже записанные за ним слова отнимались от миллиона.
Он надеялся, что вовремя перестанет писать и проживет вечную жизнь. Но как только кто-то постил его цитату для статуса «ВКонтакте», буквы кончались.
Однажды вечером он сел в свое кожаное кресло в своем дубовом кабинете и пересчитал символы. Две книги по триста пятьдесят тысяч. Еще минус сто тысяч на статьи, подписи, эсэмэски и глупую ругань в интернете. Итого оставалось еще двести тысяч знаков. Мало. Жаль, что не уточнил, с пробелами или без. С издательством, конечно, контракт. Но у этого, с пузырями, неустойка страшнее.
Поэтому решил отойти от дел. Не писать и даже почти не говорить. Плевать, пусть забудут.
Ну а в мире творилось много всякой несправедливости, о которой надо писать. О которой нельзя молчать. Но все писали и говорили не так и не о том. А он единственный знал как. Знал нужные буквы и их последовательность.
Прощальной записки не оставил. Оставил рукопись на двести тысяч знаков. Написал ее за ночь. Даже не написал – набрал, как машинистка. Подумал немного, поставил точку и умер. К черту вечность, главное – успеть сказать. Потом хоть в черную дыру.
– Трям-пам-пам.
– Да в курсе я, в курсе.
– Коли сдох, как лох, полезай в пузырек.
– Слышь, рогатый беспредел, осади. – Подошел Пьеро в берцах.
– Этот мой. Он согласился под гавканье заводных собачек. Они свидетели.
– Он ради искусства. Значит, амнистия.
– Трям-пам-пам. Сделка в парке развлечений – святое. Он уже никуда от меня.
– Так ни ты, ни я отсюда никуда, чудила.
– Значит, не твой, не мой?
– Ничей. Будет карусельщиком напротив того.
– Два писателя через одну дорогу – это красивый ад, трям-пам-пам. Пусть идет, я за красоту.
Часть 3
И как тут жить?
– Привет, сосед.
– Ага.
– И как тут жить?
– Да как всегда. У Балтики не воруй, к Карамельке не вставай спиной, а с Карри лучше вообще не разговаривай.
– Звать-то тебя как?
– Елена Лунная.
– Чё за херня?
– Такой вот ад, сосед. Фактура. Идем покажу.
И они пошли посмотреть финальный аттракцион. На сцене стояло два старых аппарата – «Испытай силу удара» для мужчин и «Взвешивание» для женщин. Люди по очереди поднимались, били нарисованному толстяку в пузо или взвешивались. Одних Пьеро уводил за правую кулису, других человек в кошачьих ушках уводил за левую.
– И какие критерии? – спросил новый писатель. – Как в рай-то?
Елена Лунная улыбнулся, почти как Пьеро, и повел нового писателя за сцену. Там люди спускались слева и справа и становились в одну очередь.
Очередь в неопознанный аттракцион в низком доме.
Трям-пам-пам.
Сказки слепого мира
В сущности, все люди делятся всего лишь на два типа – на тех, что стучат, и тех, что звонят. Тетка научила Олега не доверять ни первым, ни вторым.
Эти постучали: