Вера Смирнова – Жизнь, опаленная войной (страница 16)

Зимой 1942-43 гг. Калининский фронт проводил отдельные операции с целью, отвлечь противника с Южного направления, то есть, от Сталинграда. Все надеялись на открытие второго фронта союзниками, а пока находились в обороне, принимая участие в отдельных операциях. 1942 год врезался в память крепко. Нашу дивизию перебросили на другой участок фронта для замены дивизии, которая передислоцировалась с этого участка. Это произошло ночью, и наша дивизия 262 СД оказалась на этих же позициях.

Утром следующего дня на одном из участков обороны наш солдат, находясь в боевом охранении, увидел на нейтральной зоне немецкого солдата с котелком, недолго думая, дал очередь по нему из автомата. Немец был ранен или убит – сразу невозможно было определить. Спустя два дня на этом же участке фрицы утащили из боевого охранения нашего солдата вместе с ручным пулеметом. Как выяснилось позже, на нейтральной зоне был колодец с питьевой водой и без всякой договоренности, чисто условно в результате длительного нахождения обеих сторон в обороне воинских частей, брали воду из этого колодца утром немцы, к вечеру – наши. Поскольку с нашей стороны произошло нарушение этого неписанного правила, немцы решили разобраться, захватив нашего солдата из-за беспечности. У нас ведь нередко солдат спит на посту, и это приводит к таким ляпсусам. Немец на посту не заснет, он одет легко и вынужден на месте пританцовывать. А наш солдат был одет неплохо (шапка, рукавицы, валенки, шинель, телогрейка и плащ-накидка). Бывали и казусные истории, вызывающие смех и грех. Помню, в полосе обороны 945 СП одна из батарей 788 АП по сигналу пехоты открыла огонь в зоне НЗО (неподвижный заградительный огонь). Оказывается, осенью 1941 г. не все зерновые были убраны с полей. Прошли зима, весна, лето, а осенью 1942 в конце ноября – начале декабря выпал снег на поля, и на нейтральной зоне появились тетерева (косачи). Шел снег, поднялась метель, наблюдатели восприняли эту картину за немцев, якобы готовившихся к атаке и подняли тревогу, вызвав огонь артиллерийской батареи. А когда открыла огонь батарея, то косачи поднялись и улетели. А в адрес артиллеристов в шутку раздавалось, что они умеют стрелять только по косачам. Вот так из-за паники стрелков впросак попали артиллеристы. Был другой казус. Проводились учения согласно новым уставам под г. Высоковском. На эти учения приезжало начальство из МВО, в т.ч. и группа во главе с К.Е. Ворошиловым. После учений подводили итоги, один из генералов обратился к рядом стоящему капитану с вопросом: «Какой самый ответственный момент во время наступления?» Капитан невпопад ответил: «Паника». Тогда спросили другого – майора: «А как вы думаете на этот счет?» Тот ответил, что это атака. Тогда Ворошилов, повернувшись к капитану: «А вы значит за панику?». После окончания учений разбор начался на поляне, и вдруг пошел дождь – перешли в сарай, куда, конечно же, все не поместились. Итоги учений обсуждали уже в частях. Быть командиром, особенно старшим, непросто – надо много знать и показать, на что ты способен. После формирования дивизию перебросили под Волоколамск в распоряжение 43-й армии, которой командовал генерал-лейтенант Голубев. Управление дивизии располагалось в лесу. В один из дней Голубев приказал командиру нашей дивизии генерал-майору Горбачеву построить весь командный состав дивизии. После построения Горбачев отрапортовал Голубеву. После, Голубев, стал обходить строй и задавал нам вопросы. Когда очередь дошла до меня, он сказал: «Вы, я вижу, самый молодой в этом строю». Я представился: «Младший политрук Журавлев». Тогда он меня спрашивает: «А что у Вас в полевой сумке?». Я ответил: «Донесения комиссаров полков». Он спросил: «А почему они у Вас?». Тогда я рассказал, что ходил по частям, собрал все донесения, а теперь будем обобщать их. Он сказал: «Значит, Вы знаете расположение всех частей дивизии?». Я ответил: «Да». А он в ответ мне заявил, что ну как немцы с этими донесениями Вас в плен возьмут, что же тогда будет? И пошел дальше. Подойдя к начальнику ПО дивизии Васютинскому и комиссару Тимофееву, им сказал: «Надо, чтобы донесения Вам доставляли нарочными, а не секретарь политотдела ходил по частям, собирая донесения. Пошел дальше, обращаясь к зам. командира дивизии, бывшему командиру одного из стрелковых полков Асафьеву, спросил: «Товарищ подполковник, сколько надо израсходовать снарядов 76-мм орудий, чтобы в проволочном заграждении в три ряда, проделать проход для стрелковой роты?». Не помню, что ответил Асафьев, но хорошо помню, что, Голубев, обратясь к командиру дивизии, попросил поправить Асафьева. Это говорит о том, что начальство должно знать всякие подробности, чтобы планировать боевые операции.

Есть пословица: «Лучше вовремя остановиться, чем совершить ошибку». Помню, находясь в окружении на территории Больского района Калининской области, чуть-чуть не допустили оплошность, которая могла породить ещё большую панику в наших рядах. На начальника радиостанции (её уже не было, а была простая рация) Чепурного возлагались обязанности принимать сводки Совинформбюро, а наша с инструктором по информации обязанность (в то время им был Квасов) – обработать, размножить на машинке, так как в то время типография уже не действовала. Эта информация доводилась до личного состава дивизии. И как-то раз, вместе с Чепурным принимали сводку, вроде по тексту все, как и передавалось раньше, и вдруг, слова: «В Москве сложилась крайне тяжёлая обстановка, немецкие войска вернулись к декабрю 1941 года и ведут бои на окраинах Москвы». И далее по тексту, как бывало, мол, надо принимать меры к ведению войны до победного конца. Я говорю: «Стой, подожди, здесь что-то не так. Давай, держи на этой волне приём». Включается музыка. И тут диктор сказал: «Говорит радиостанция «Свободная Европа». Слушайте нас на волне…» Я говорю: «Ничего бы такую информацию дали». Чепурной ответил: «Мне был бы трибунал». Я добавил: «Нам бы обоим за внесение паники».

Возвращаясь с Чепурным в политотдел, в деревню Репище, мы встретили группу людей, повозку с привязанными к ней двумя коровами. На вопрос, «кто такие?», нам ответили: «Мы – партизаны». Это были совсем молодые вооружённые люди. Мы решили не выяснять с ними отношения, нас двое, а их более двадцати. Нам показалось, что они под видом партизан скрывались от наших органов. Не исключено, что часть, особенно молодых мужчин – это дезертиры из армии.

Были случаи, когда, при выходе из окружения, приходили под видом своих к нашим, пытающимся вырваться из кольца и говорили: «Пойдёмте со мной, там такие же, как вы и я, вместе будем прорываться, мы уже нащупали место, где можно проскользнуть». Доверчивые на эту удочку поддавались и попадали в засаду немцев. Об этом рассказывали те, кто в этих случаях сумел убежать или не поддался на удочку предателей.

Я уже писал о том, что выход из окружения был организован плохо. Прорывались даже отдельными группами. Естественно, организовывалась и разведка. Помню помощника начальника разведки дивизии старшего лейтенанта Либмана, бывшего ещё и переводчиком. Примерно в мае 1942 г. штаб дивизии располагался в деревне Макарово. Здесь ещё не было полного нашего окружения. Был проход примерно в 9 км, но, почему-то выхода по нему организовано не было. Потерь было бы гораздо меньше. Хотя, командованию виднее.

Однажды, по какой-то причине, я пришёл в четвёртый отдел дивизии. За столом сидели четыре немца, их кормили, с ними вёл разговор ст. лейтенант Либман. Это были пленные, взятые нашими разведчиками. В это время вошёл комиссар дивизии Тимофеев. Либман что-то сказал по-немецки. Немцы вскочили из-за стола и встали по стойке «смирно». Я удивился. У нас, по Уставу, во время еды, какой бы начальник не был, без команды так вскакивать не требуется. Это были вымуштрованные солдаты, и, как их взяли в плен, я сказать не могу. К этому времени войны уже достаточно много пришлось их видеть, причём разных.

Первого немца я увидел на второй день моего пребывания на фронте. Был тёплый солнечный день. Я сделал привязки запасных ОП трёх батарей дивизиона, пришёл на КП, и в это время разведчики одного из стрелковых подразделений доставили сюда пленного, так как на КП должен был прибыть кто-то из штаба 26-й стрелковой дивизии для дальнейшего его конвоирования. Немец был невысокого роста, лицо покрыто оспинами. Он сел на траву, поджав ноги под себя. Чувствовал он себя, как мне показалось, самоуверенно. Жестом руки он попросил закурить. Один из разведчиков подал ему свой кисет. Я в то время начал курить, но мало, у меня были папиросы «Красная Звезда». Я спросил разведчиков: «Может, хочет папиросу?» Они дали добро. Я подал папиросу немцу. Он взял, посмотрел на меня и показал два пальца – мол, две давай. Одну папиросу взял в рот, а вторую заложил за ухо и улыбнулся, а, затянувшись, сказал: «Зер гут!» Подъехала полуторка с группой начальства и, поблагодарив разведчиков, увезла пленного.

Вспоминается и такой случай, когда в деревне, если память мне не изменяет, я шёл с КП дивизиона в штаб артполка с донесением. По дороге я догнал троих наших разведчиков, сопровождавших пленного. Поравнявшись с ними, я, приветствуя их, сказал: «С удачей». Они ответили: «Спасибо», и повернули к колодцу напиться воды. А у колодца в это время три женщины о чём-то судачили. Вдруг, я услышал шум, крик и драку. Я бросился к ним. Оказывается, эти женщины узнали в пленном мародёра. Одна кричит: «Он у меня всех кур забрал!», другая: «У меня корову с телёнком угнал!», третья: «Он у меня свинью с поросятами забрал!» Разведчики в ответ: «Это же пленный, «язык»». Они снова бьют по нему коромыслом. Одна из них бросилась на разведчиков, что, мол, вы его защищаете! Вижу, одна снова норовит немца коромыслом огреть. Я, сняв с плеча карабин, подставил его под удар. А удар оказался настолько сильным, аж коромысло пополам. Но всё же нам удалось уговорить разъярённых женщин, и они дали воды не только разведчикам, но и немцу. Хотя, при этом одна из них сказала: «Если бы вы нам не помешали, мы бы с ним расправились». Попрощавшись с разведчиками, я направился к штабу полка, который располагался в одном из домов. В это время слышу шум самолёта. Вижу – летает «рама». По всей вероятности, она летала не в первый раз, и не исключено, что были проведены съёмки, так как у штаба находился часовой. Когда я приблизился к дому метров на десять-пятнадцать, раздался взрыв, потом другой. Были сброшены в дом несколько гранат. В результате, в доме повылетали стёкла и даже рамы. Многие пострадали, в том числе у меня были порезаны щёки и лоб. Мы оказали друг другу помощь. Когда я вышел из этого дома и пошёл на КП дивизиона, по дороге встретил командира полка майора Певзнера, который, узнав о бомбёжке, шёл в штаб, чтобы узнать подробности. Он спросил меня, все ли живы. Я ответил, что все отделались лёгкими порезами. Он сказал: «И Вы, я вижу, пострадали». Я ответил: «Ничего страшного», и пошёл на КП дивизиона.